Не спускавшая глазъ съ лица старшей дочери, Авдотья Макаровна въ эту минуту замѣтила, что безучастный взоръ ея оживился, а блѣдныя щеки покрылись румянцемъ...
-- Ахъ, онъ, старый дуракъ!
Этого ужъ совсѣмъ не ожидала старушка. Даже руки у нея опустились...
Если-бы Авдотья Макаровна была поспокойнѣе и обратила вниманіе на наружность Глафиры, когда та садилась за столъ, то замѣтила-бы глубокую и зловѣщую молчаливость своей старшей дочери, ея мрачно-сосредоточенный взоръ и нервное подергиваніе ея личныхъ мускуловъ -- словомъ, всѣ признаки, хорошо знакомые Авдотьѣ Макаровнѣ и краснорѣчиво указывавшіе, что она чѣмъ-то сильно разстроена, что съ нею недавно произошло что-то такое, отъ чего она еще не успѣла оправиться, а потому лучше-бы было оставить ее на время въ покоѣ. Это даже могъ подтвердить-бы и видъ младшей дѣвицы, которая глядѣла уныло, растерянно и словно еще только недавно осушила глаза... Если-бы, въ свое время, все это успѣла наблюсти Авдотья Макаровна, она, можетъ статься, отложила-бы разговоръ о Мартынѣ Матвѣичѣ до болѣе удобнаго случая... Впрочемъ, нѣтъ, это едва-ли! Почему, на какихъ основаніяхъ, она стала-бы откладывать, хотя-бы только до завтра, такую важную, такую глубоко-интересную новость, сулившую переворотъ всей жизни старушки и ея дочерей, что передъ нею несомнѣнно должны были померкнуть всякіе посторонніе соображенія и факты?!
Поэтому, можно судить, какъ ошеломлена была Авдотья Макаровна презрительнымъ восклицаніемъ Глафиры. Она совсѣмъ обомлѣла и только нашлась переспросить машинально:
-- Это кто-же?... Это Мартынъ-то Матвѣичъ -- старый дуракъ?..
-- Ну, да, вашъ Мартынъ Матвѣичъ!-- подтвердила Глафира.
-- Глаша... Я... я... право... Это ты какже?.. Я понять не могу...
-- Да тутъ и понимать совсѣмъ нечего. Старый дуракъ -- и конецъ! Знать, бѣлены онъ объѣлся, или пьянъ, вѣрно, былъ?.. Ослина!
-- Глаша, Глаша!-- въ ужасѣ всплеснула руками Авдотья Макаровна, не вѣря ушамъ своимъ.