Мухи веселою стаей кружились теперь надъ столомъ, дрались и рѣзвились, жужжа между стѣнками фаянсовой треснувшей сахарницы, падая въ горячее кофе и тотчасъ-же въ немъ свариваясь, дразня назойливымъ приставаньемъ, какъ-бы съ намѣреніемъ во что-бы то ни стало вывести изъ терпѣнья сидѣвшихъ за самоваромъ трехъ женщинъ, пившихъ въ молчаніи кофе.
-- Тьфу вы, окаянныя!-- въ бѣшенствѣ наконецъ разразилась Глафира, только что отпустивъ себѣ звонкую пощечину, чтобы убить одну, особенно безотвязную муху, и принялась хлопать платкомъ по столу, по стѣнамъ и по чему ни попало.-- Вотъ вамъ! вотъ вамъ! Пр-роклятыя!
Дурное настроеніе духа, въ которомъ она встала съ постели, не покидало ея. Одѣтая въ юбку и кофту и все еще въ папильоткахъ, она пила свой кофе въ напряженномъ молчаніи, съ нахмуреннымъ лбомъ и опущеннымъ взоромъ, злая на все: и на мухъ, и на солнце, даже на кофе, обжигавшій ей губы, и готовая въ каждый моментъ, по малѣйшему поводу, разразиться бурною вспышкой.
Сорвавъ свое сердце, она снова замкнулась въ мрачномъ молчаніи.
Казалось, расположеніе духа Глафиры давило тяжелымъ гнетомъ все окружающее. Даже канарейка притихла. Толстый бѣлый котъ, Глафиринъ любимецъ, подошедшій-было къ ней приласкаться и получившій въ отвѣтъ сердитый пинокъ, обиженно сидѣлъ на стулѣ, въ углу, и сумрачно умывался. Лишь одинъ маятникъ невозмутимо стучалъ на стѣнѣ, нарушая молчаніе застольнаго общества.
Смиреннаго вида старушка, въ чепцѣ и темномъ ситцевомъ платьѣ, разливавшая кофе, прихлебывала съ блюдца коротенькими, можно сказать, боязливыми глоточками, избѣгая встрѣтиться взглядомъ съ Глафирой и лишь краешкомъ глаза смотря въ ея сторону, когда нужно было принять отъ нея пустую и обратно передать вновь налитую чашку. Въ тѣхъ случаяхъ, когда ей приходилось обратиться съ какой-нибудь фразой къ младшей своей дочери, Вѣрѣ, сидѣвшей отъ нея по правую руку, она произносила ее односложно, въ полголоса, тѣмъ болѣе, что и та не обнаруживала съ своей стороны охоты къ бесѣдѣ, такъ какъ все вниманіе этой дѣвицы было поглощено интересной исторіей "Королевы Марго". Она сидѣла, широко облокотившись обѣими руками на столъ и обхвативъ ими голову, а глаза ея жадно скользили по страницамъ растрепанной книги, лежавшей рядомъ съ чашкой давно уже простывшаго кофе, въ которомъ барахтались двѣ затонувшія мухи...
Вдругъ задребезжалъ колокольчикъ. Онъ послышался изъ растворенной двери, противъ которой сидѣла старушка. Эта тотчасъ-же схватилась со стула и скрылась изъ комнаты.
Пройдя маленькій темный корридорчикъ, она очутилась въ помѣщеніи скромной табачной лавчонки съ обычной ея обстановкой: стекляннымъ шкафомъ, гдѣ пестрѣли разноцвѣтные коробки и картузы съ табакомъ и папиросныя пачки, съ прилавкомъ, на которомъ лежала витрина, вмѣщавшая въ себѣ разную мелочь въ видѣ бронзовыхъ запонокъ, флаконовъ съ духами, банокъ съ помадой, ручекъ для перьевъ и проч., и съ цѣлою горкой дешевыхъ дѣтскихъ игрушекъ, между которыми выдѣлялся картонный мальчикъ, натуральнаго дѣтскаго роста, съ растопыренными руками и вытаращенными фарфоровыми глазами.
Передъ прилавкомъ стоялъ молодой человѣкъ въ юнкерской формѣ.
-- Десятокъ Лаферма,-- заявилъ онъ, какъ-то странно сопя и озираясь по сторонамъ.