Тихо. Темно.
Она лежитъ, смотря безсонными глазами во мракъ, и прежній невидимый, огромный паукъ опять распростеръ надъ ней свои лапы, а она медленно, но неуклонно влечется въ какую-то неотвратную и неизмѣримую бездну, безъ конца и безъ края, гдѣ нѣтъ ничего, кромѣ мрака, и этотъ мракъ непрерывный и вѣчный, и самое это движеніе тоже непрерывно и вѣчно...
А мысли все бѣгутъ и бѣгутъ -- безсвязныя, смутныя -- и нѣтъ имъ конца, какъ нѣтъ конца этой ночи, какъ нѣтъ конца вереницѣ грядущихъ такихъ-же ночей...
Бьютъ часы за стѣною, а потомъ опять тишина... Стучитъ только дождь въ оконныя стекла -- и нѣтъ ему тоже конца...
И она все не спитъ, и все смотритъ во мракъ, и все думаетъ, думаетъ, думаетъ...
XII.
Затворничеству Глафиры истекла уже ровно недѣля. Раза два оно нарушалось выходами ея со двора, въ сопровожденіи узловъ, въ которыхъ она уносила часть исполненной ею работы,-- а затѣмъ стукъ швейной машины возобновлялся съ прежней назойливостью.
На восьмой день, уже въ сумерки, она опять ушла изъ дому, таща съ собой большой узелъ, который и былъ ею собственноручно взгроможденъ на извощика. Это видѣла Авдотья Макаровна, сидѣвшая въ лавочкѣ, въ то время какъ Глафира проходила мимо нея съ своей ношей. Затѣмъ старушкѣ удалось наблюсти (происходило все это передъ самымъ окошкомъ), какъ старшая дочь ея усѣлась рядомъ съ узломъ и уѣхала.
Погода въ тотъ памятный день немного исправилась. Дождь, лившій съ утра, къ полудню прекратился, и, хотя возобновлялся опять, съ промежутками, но не надолго, и на улицахъ теперь подсыхало.
Глафира вернулась, когда совсѣмъ ужъ стемнѣло. По обыкновенію, она, не разоблачаясь отъ верхней одежды, прошла прямо въ спальню.