-- Ненужно, ненужно!-- торопливо залепетала она, все махая руками, точно желая отъ чего-то отдѣлаться; -- ненужно мнѣ твоихъ денегъ!.. И съ работой... Богъ съ ней, съ твоею работой! День деньской этотъ стукъ... Голову всю разломило... Вонъ и Вѣрушка тоже... Измучила насъ ты совсѣмъ со своею работой... Ненужно, ненужно!
Лицо Глафиры покрылось смертною блѣдностью, а глаза ярко блеснули... Такъ всегда съ нею бывало передъ бурною вспышкой... Но теперь вышло совершенно обратное. Взоръ ея тотчасъ потухъ, и вся она точно въ одинъ мигъ постарѣла... Она взглянула на мать (которая при этомъ отъ нея отвернулась), потомъ на сестру (та покраснѣла и уткнула носъ въ книгу) -- и угасшимъ голосомъ молвила:
-- Какъ хотите... Богъ съ вами...
Она повернулась и вышла изъ комнаты.
Больше не сказано было ни слова -- и обычное безмолвіе снова водворилось въ квартирѣ...
Машина уже не стучала и полный мракъ царствовалъ въ спальнѣ.
Глафира не зажигала огня и лежала, уткнувшись въ подушку.
Каждый звукъ за стѣною отчетливо отдавался въ ушахъ ея.
Вотъ Лукерья принесла самоваръ, поставила его на подносъ и ушла... Слышно, какъ мать заливаетъ чай кипяткомъ изъ подъ крана... Скрипнулъ стулъ: это Вѣра усѣлась на свое всегдашнее мѣсто. Вотъ затѣмъ шепотъ... Словъ не слыхать, но Глафира догадывается, что это мать и сестра переговариваются между собою о томъ, кому изъ нихъ звать ее къ чаю. Одна посылаетъ другую...
"Подойдетъ сейчасъ Вѣра",-- рѣшаетъ Глафира.