И дѣйствительно, дверь въ спальню скрипнула и голосъ сестры робко сказалъ:
-- Глаша... Пить чай...
Глафира отвѣтила:
-- Я не хочу.
Она перемѣнила положеніе свое на кровати и легла по обычаю навзничъ, вытянувъ ноги и закинувъ руки за шею.
Ни одной мысли не было въ ея головѣ. Сердце стучало ровнымъ, неторопливымъ біеніемъ, и Глафира слышала звуки, которыхъ совсѣмъ не существовало вокругъ, но которые она все-таки отчетливо слышала: мѣрные, однообразные звуки, повторявшіеся послѣ одинаковыхъ небольшихъ промежутковъ, будто мѣрное колебаніе волнъ какой-то рѣки, непрерывно ударявшихся въ берегъ... А вокругъ опять пустота, безъ конца и безъ края, а за нею опять ничего, кромѣ вѣчнаго мрака...
Самоваръ былъ давно унесенъ. Вѣра, одна, за столомъ, читала у лампы. Она не слыхала, какъ скрипнула дверь и изъ спальни опять появилась Глафира.
Она была одѣта для выхода -- въ пальто и соломенной шляпкѣ. Лицо ея было совершенно безкровное и неподвижное, какъ у покойницы. Только глаза ярко блестѣли и смотрѣли прямо впередъ.
Глаза эти сперва устремились къ столу. Деньги, двѣ десятирублевыхъ бумажки, лежали по прежнему, какъ были положены...
Ни малѣйшаго признака какого-бы то ни было чувства, волненія, не выразилось на лицѣ старой дѣвицы. Оно осталось безкровнымъ и каменнымъ. Безшумно, какъ тѣнь, Глафира медленно продолжала подвигаться впередъ.