-- Отстань, Иванъ Еремеичъ! Пора по домамъ!
-- Ну, и прекрасно... отстану!.. Эхъ, Стёпа, Стёпа! Стыдно, голубчикъ! А говоришь еще, что любишь меня!
Иванъ Еремеичъ патетически покачалъ головою и мрачно поникъ надъ столомъ. Онъ былъ огорченъ.
Разговоръ происходилъ между двумя господами приличнаго вида въ ресторанѣ подъ вывѣской "Вѣна", на углу Малой Морской и Гороховой. Сидѣли они въ маленькомъ зальцѣ съ органомъ и, судя по сильно запачканной скатерти, мѣстами залитой краснымъ виномъ, успѣли съѣсть и выпить порядочно.
Повидимому, оба они были между собою большими пріятелями, хотя трудно бы было подыскать другихъ двухъ субъектовъ, такъ рѣзко противоположныхъ другъ другу.
Одинъ,-- котораго его собесѣдникъ величалъ уменьшительнымъ именемъ Стёпы, былъ господинъ лѣтъ сорока, чистаго петербургскаго типа, одѣтый по модѣ, съ иголочки, съ той благородной простотой, которая, съ одной стороны, разсчитана обозначать человѣка вполнѣ comme-il-faiit, а съ другой -- доступна при экономическихъ средствахъ. Тощій, съ землисто-блѣднымъ, но довольно красивымъ лицомъ, по которому жидкими рыжеватыми кустиками кое-гдѣ пробивалась растительность, между тѣмъ какъ на вискахъ и на темени волосы сильно уже порѣдѣли, съ сдержаннымъ и холоднымъ апломбомъ въ манерахъ, онъ съ перваго взгляда представлялъ изъ себя экземпляръ безнадежнаго холостяка, одиноко живущаго въ приличной меблированной комнатѣ у какой-нибудь чопорной нѣмки, распредѣлившаго весь свой обиходъ по разъ навсегда опредѣленной программѣ и хотя дозволяющаго себѣ иногда и кутнуть, но въ томъ только случаѣ, если это ничему не мѣшаетъ и, еще лучше, если это можетъ быть сдѣлано на чей нибудь счетъ... Теперь онъ былъ пьяноватъ, но въ немъ это не было видно. Маленькіе оловянные глазки его глядѣли, какъ всегда, спокойно и ясно, языкъ произносилъ слова твердо, и только лицо было покрыто неровными красноватыми пятнами. Выраженіе его было брюзгливо-скучающее. Онъ, очевидно, усталъ и начиналъ тяготиться своимъ компаньономъ...
Физіономію этого послѣдняго можно было назвать вполнѣ поразительной по той огромной массѣ растительности, которая у него въ изобиліи лѣзла повсюду, гдѣ ей было назначено по законамъ природы -- въ видѣ косматой шапки волосъ, исполинскихъ бакенбардъ и усовъ, и широчайшихъ бровей, сросшихся вмѣстѣ надъ переносьемъ. Изъ всего этого лѣса волосъ выдѣлялись лишь длинный, горбатый носъ, да пара огромнѣйшихъ глазъ съ черными зрачками, которые, словно шары, катались въ синеватыхъ бѣлкахъ. Онъ былъ черенъ какъ жукъ, и съ его свирѣпой наружностью совершенно не ладилъ плотно облегавшій его мощный торсъ кургузый пиджакъ съ падавшими на лацкана концами пестраго, повязаннаго бабочкой галстуха, такъ что этого господина можно было принять за бандита, промѣнявшаго по какимъ-то причинамъ свой живописный плащъ и сомбреро на прозаическій костюмъ мирнаго жителя. Таково было впечатлѣніе по первому взгляду. При болѣе внимательномъ разсмотрѣніи онъ оказывался однимъ изъ добродушнѣйшихъ смертныхъ, особенно въ данный моментъ, когда онъ охмѣлѣлъ и раскисъ, уныло поникнувъ своимъ классическимъ носомъ надъ опустѣлымъ стаканомъ. Одно, что можно было сказать про него, не боясь ошибиться,-- это -- что онъ происхожденія не русскаго, какъ оно и было въ дѣйствительности. Не смотря на то, что онъ носилъ довольно тривіальное имя -- Иванъ Еремеичъ и исповѣдывалъ православную вѣру, фамилія его была -- Равальякъ, какъ звали знаменитаго іезуита, подъ ножомъ котораго палъ французскій король Генрихъ IV и которому онъ чуть-ли не приходился сродни. Занималъ онъ должность бухгалтера одной большой торговой фирмѣ на Невскомъ. Что касается его собесѣдника, то онъ служилъ тамъ-же кассиромъ. Звали его -- Степанъ Николаичъ Чепыгинъ.
Сидѣли они за столомъ близъ органа. Чепыгинъ комфортабельно покоилъ свое тбщее тѣло на мягкомъ диванѣ. Равальякъ, vis-à-vis, помѣщался на стулѣ. Кромѣ нихъ, въ этой комнатѣ былъ еще толстый и сѣдой господинъ, сидѣвшій въ углу, у окошка, передъ остатками какой-то съѣденной порціи и читавшій внимательно у свѣчки газету. Люстра изъ лампъ безмятежно мерцала подъ потолкомъ. Органъ былъ безмолвенъ.
Вдругъ послышался шумъ и появились мужчина и дама... Первый былъ совсѣмъ юноша цвѣтущаго вида; его спутница -- нѣжная блондиночка, одѣтая со вѣсомъ и очень шикарно... Оба остановились и нерѣшительно озирались по сторонамъ. Подскочившій къ нимъ безукоризненно-приличный лакей почтительно стоялъ въ ожиданіи.
Чепыгинъ тотчасъ-же вскинулъ на носъ пенснэ и принялся созерцать ихъ обоихъ. Равальякъ всѣмъ туловищемъ повернулся въ ихъ сторону и вращалъ своими шарами. Господинъ у окна прекратилъ свое чтеніе и тоже наблюдалъ эту пару.