ОСТРОВСКІЙ ВЪ ПРИМѢНЕНІИ КЪ ЧТЕНІЮ ВЪ НАРОДѢ
Въ книгѣ "Что читать народу", вышедшей въ 1884 году, мы помѣстили разборъ нѣсколькихъ пьесъ Островскаго, иллюстрируя его разговорами и отзывами взрослыхъ ученицъ городской воскресной школы. Отзывы эти встрѣтили самое горячее сочувствіе въ покойномъ Александрѣ Николаевичѣ Островскомъ, которое онъ выразилъ въ частномъ письмѣ своемъ, обращенномъ къ составительницамъ книги.
Успѣхъ сочиненій Островскаго среди городского населенія вызвалъ въ насъ желаніе произвести подобные же опыты и среди деревенскаго люда, и мы горько сожалѣемъ, что на этотъ разъ голосъ народа не дойдетъ до чуткаго сердца покойнаго писателя.
Успѣхъ, которымъ пользуются сочиненія Островскаго, констатируется не одними только нашими наблюденіями: московскій гласный В. И. Орловъ въ статьѣ своей "Что читаетъ сельское населеніе Московской губерніи" говоритъ, между прочимъ, слѣдующее: "Нѣкоторые учителя указываютъ на то, что они давали читать лучшимъ ученикамъ, окончившимъ курсъ въ шкодѣ, крупныя произведенія нашихъ писателей, какъ-то: "Война и миръ" гр. Л. Н. Толстого, комедіи Островскаго, "Мертвыя души" Гоголя и пр., и при этомъ утверждаютъ, что означенныя произведенія читались съ увлеченіемъ".
Воспитанница. (Томъ III, соч. Островскаго).
Чтеніе комедіи "Первый винокуръ" гр. Л. Н. Толстого {Слѣдуетъ замѣтить, что настоящему опыту предшествовалъ рядъ чтеній по изданіямъ "Посредника" и что въ данномъ случаѣ насъ весьма задумывала драматическая Форма произведенія. Мы боялись также, какъ бы слушатели наши не отнеслись къ этой пьескѣ иронически, какъ къ балаганной "кумедіи" и не осудили насъ за выборъ чтенія.} не вызвало протеста со стороны нашихъ пожилыхъ слушателей, чего такъ боялись мы; напротивъ, комедія эта произвела на нихъ, повидимому, благопріятное впечатлѣніе: ее вспоминали, о ней говорили и шутя, и серьезно, а потому мы позволили себѣ приступить къ новому опыту,-- къ комедіи Островскаго. Мы не боялись на этотъ разъ того, чего боялись въ прошлый разъ; мы убѣдились, что, заручившись уваженіемъ и довѣріемъ народа, вы не рискуете быть осмѣяннымъ за неудачно выбранную книгу, что онъ вмѣстѣ съ вами способенъ откровенно осудить ее, а не васъ, если только вамъ дѣйствительно удалось пріобрѣсти его расположеніе. Но насъ страшило другое: трудно было предугадать, какъ отнесется деревенскій людъ къ комедіи Островскаго, пойметъ-ли, оцѣнитъ-ли ее, какъ слѣдуетъ. Правда, въ городѣ опыты наши въ этомъ направленіи увѣнчались полнымъ успѣхомъ, какъ видно изъ I части книги "Что читать народу", но городъ не деревня: наши городскія ученицы уже читали кое-что, иныя изъ нихъ бывали въ театрѣ, вращались въ купеческой и мѣщанской средѣ, которую по преимуществу изображаетъ Островскій, слушали разговоры и толки о театрѣ, и все это незамѣтно подготовляло ихъ къ воспріятію комедій Островскаго, а тутъ?... И мы долго думали, какою пьесою начать наши чтенія.
Мы остановились, наконецъ, на "Воспитанницѣ", предполагая обстановку ея наиболѣе знакомою нашимъ читателямъ: дѣйствіе происходитъ въ деревнѣ во времена крѣпостного права, котораго многіе изъ нихъ были очевидцами. На сценѣ барыня-ханжа, безъ толку набирающая воспитанницъ и такъ же безтолково выдающая ихъ замужъ за перваго встрѣчнаго, лишь бы прослыть благотворительницей; сынъ ея, барченокъ 18-ти лѣтъ, пріѣхавшій въ деревню изъ Петербурга, безъ всякой цѣли и занятій, такъ, лишь бы побаловаться; ехидная приживалка Василиса Перегриновна; раболѣпствующій дворецкій Потапычъ; пьяница приказный, случайный женихъ несчастной воспитанницы Нади; Лиза -- горничная, подруга ея; молодой лакей Гришка, любимецъ барыни; ключница Гавриловна,-- вотъ и всѣ дѣйствующія лица.
Мы, какъ и предъ началомъ чтенія "Перваго Винокура", предпослали нѣсколько словъ о значеніи театра, но остановились особенно подробно на разъясненіи, что значитъ сценическое дарованіе, чѣмъ обусловливается оно, почему такъ высоко цѣнится образованными людьми, и т. д. Разъясненія наши мы иллюстрировали, такъ сказать, примѣрами изъ жизни, указаніями на великихъ артистовъ и артистокъ, упоминали невольно даже ихъ имена, говорили о впечатлѣніи, какое они производятъ на публику, о способности ихъ отдаваться всецѣло своей роли и плакать, и смѣяться, и приходить въ отчаяніе. Говоря все это, намъ горячо хотѣлось, чтобы публика наша не смѣшала ихъ съ ярмарочными шутами и скоморохами, чтобы она отнеслась къ нимъ съ уваженіемъ. Мы силились говорить популярно, просто, искренно, и намъ казалось даже, что мы достигали этого, но, тѣмъ не менѣе, все-таки трудно было сказать съ увѣренностью, не есть-ли это съ нашей стороны безцѣльное упражненіе въ краснорѣчіи, гласъ вопіющаго въ пустынѣ. Публика слушала насъ молча и со вниманіемъ, и вдругъ одинъ изъ мужиковъ, обращаясь къ остальнымъ, сказалъ съ улыбкой: "може-б з нашого Дзендзика те-б саме було, колиб его вчити?" {Можетъ быть, изъ нашего Дзендзика вышло бы тоже самое, еслибъ его учить.}.
-- "А то-ж! отвѣчалъ ему другой, представлялщик гарний був-би".-- "Як раз, як вони говорятъ, таке саме! Кого захоче представить, як зріже!" -- "Ты ему тільки скажи, копируй мене! За -- раз скопируе и не тильки, шо ты балакаеш (разговариваешь), а усе: и де, и як, и при чому було" {Еще бы, отличный вышелъ бы актеръ. Вотъ, точно какъ они разсказываютъ, кого захочетъ представить -- безъ ножа зарѣжетъ. Ты только скажи ему: представь меня, тотчасъ скопируетъ и не только то, какъ ты говоришь, а все: и гдѣ, и какъ, и при какихъ обстоятельствахъ случилось.}.
Учительница заинтересовалась личностью Дзендзика и узнала о немъ слѣдующее: Дзендзикъ, крѣпостной человѣкъ, служившій въ кучерахъ, обладалъ необычайной способностью изображать не только людей, начиная отъ барина и кончая послѣднимъ работникомъ, но и импровизировать цѣлыя сцены, взятыя, впрочемъ, изъ дѣйствительной жизни; такъ, напр., онъ изображалъ разговоръ барина и приказчика: приказчикъ докладываетъ о бездождіи, о неурожаѣ, о болѣзняхъ, бѣдности и пьянствѣ; баринъ сердится, выходитъ изъ себя, винитъ во всемъ приказчика и выгоняетъ вонъ.