Представленія Дзендзика одобрялись не только крестьянами, но и господами. Понаѣдутъ, бывало, гости, позовутъ его въ залу, напоятъ, накормятъ, обласкаютъ, ободрятъ, и начинается представленіе. Сперва онъ говоритъ за одного, потомъ за другого, и невозможно различить, они-ли это говорятъ, или онъ. Гости такъ и покатываются со смѣху, и баринъ ничего, не сердится. Но онъ не всегда шутки представлялъ, иногда такое представитъ, что просто за сердце возьметъ; но господа предпочитали веселыя сцены, особенно подкутивши, и Дзендзикъ веселилъ ихъ.
Что означаетъ собственно слово "дзендзикъ", слушатели мои никакъ не могли объяснить мнѣ. Я поняла только, что это было прозвище, а не фамилія. "Так дразнили ёг о " {Такъ его дразнили.}, говорили они.
Этотъ простонародный разсказъ о Дзендзикѣ рядомъ съ моими разсказами о Сальвини и Сарѣ Бернаръ доказалъ мнѣ, однако, что мы понимаемъ другъ друга, и я начала чтеніе.
Смѣхъ, послышавшійся съ первыхъ страницъ въ нашей аудиторіи, чрезвычайно ободрилъ меня. Слушатели смѣялись и надъ льстивымъ разговоромъ дворецкаго съ паничемъ, и надъ разсказомъ о томъ, какъ выдаютъ у нихъ замужъ воспитанницъ, и надъ дерзостями слугъ, направленными на ябедницу, Василису Перегриновну, и надъ уничиженіемъ ея передъ барыней, и надъ подкутившимъ барынинымъ любимцемъ, Гришкой, и надъ пьяницей приказнымъ Неглигентовымъ, смѣялись такъ, точно будто смотрѣли на сцену, и передъ ними шло представленіе. Иногда смѣхъ этотъ переходилъ просто въ хохотъ и заглушалъ на минуту голосъ учительницы. Но не однимъ смѣхомъ проявляли они свое пониманіе комедіи Островскаго; рядомъ съ нимъ шли замѣчанія весьма серьезнаго свойства. "Вона не все не од щbрого сёрця (не искренно), а на хвалу соби робить", говорили они объ Уланбековой.-- "Ця Василиса коле, як гадюка! Ій скризь діло, дё и не треба (ей вездѣ дѣло, гдѣ и не нужно!) Сама ябеда -- друга Орина!" {Сходный типъ изъ разсказа "Марья Кружевница".} характеризовали они Василису Перегриновну.-- "То вона годила (угождала), а то пішла на противность".-- "То вон и з серця, з досади на ycй пішл и! З жалю {То она со злости, съ досады на все пошла, съ горя!}! Озлобилася!" говорили они о бѣдной Надѣ, рѣшившейся идти на свиданіе къ Леониду въ минуту озлобленія и отчаянія. Однимъ словомъ, слушатели какъ нельзя лучше понимали характеры дѣйствующихъ лицъ. Они вспоминали прошлое, то горькое прошлое; въ которомъ каждый изъ нихъ зналъ исторію Нади и Леонида.
-- Вони усі тоді таки паничі були (тогда всѣ барчуки были точно такіе же),-- говорила съ горечью одна изъ женщинъ.
-- Хіба тепер такіх немае. (А развѣ теперь нѣтъ такихъ)? возразилъ ей кто-то какъ бы въ утѣшеніе.
-- Ну, преставленіе! сказалъ съ чувствомъ сапожникъ, вставая съ мѣста и отыскивая между другими свою шапку.
-- Яке и не представленіе, коли воно правда (какое же это представленіе, если здѣсь сама правда),-- возразила ему даже какъ-то обидчиво свекровь.
-- Ох, тай жалібна и, трохи (едва) не заплакала! говорила баба Марья.
Учительница поинтересовалась знать, что больше имъ понравилось: это, или "Первый винокуръ".-- "Куди"! сказалъ Демьянъ, выразительно махнувъ рукой, "то к а зна що -- шутка, а не правда!" (то ничтожество -- шутка, а это правда). "И жалібннна" (и очень грустная), добавила съ чувствомъ старостиха.