-- А ій весело! може ще тошнійш од тёбе! (А ей весело? можетъ, тошнѣе чѣмъ тебѣ)!
-- А вона, бідна, предлага пісню грати -- така думка, шо може на пісню его серце обёрнетця {А она, бѣдняга, предлагаетъ спѣть что-нибудь, питая въ тайнѣ надежду,-- не отзовется ли его сердце хоть на пѣсню.}, говорятъ съ чувствомъ состраданія и участія. Состраданіе это видимо ростетъ съ каждой новой сценой несправедливости и оскорбленій мужа и вызываетъ въ воображеніи публики воспоминанія и сближенія съ образами такихъ же несчастливицъ въ жизни. Разсказываютъ печальную повѣсть о какой-то женѣ регента, находившейся въ положеніи Даши, какъ она, бѣдная, "бігала, бігала, заганяла, заганяла чоловіка {Бѣгала, бѣгала, загоняла, загоняла мужа.}. наконецъ тайкомъ, переодѣвшись, пошла "на вечорнйці з дівчитами," чтобы подсмотрѣть и удостовѣриться собственными глазами, дѣйствительно ли разлюбилъ ее мужъ. Когда возвращались домой, она все жаловалась дѣвчатамъ: "такъ мені чогось коло сёрця болить, неначе зараз вмірати!" а через півгодини (полъ-часа) прийшли,-- и хрёст, и намиста на столі лежать, а вона висить: коси до коліи русі, русі та хороші... як стоіть, обважилась, трохи землі не торкнётця" {Такъ у меня сердце щемитъ, точно сейчасъ мой конецъ наступитъ, а черезъ полчаса приходятъ,-- крестъ и монисто на столѣ лежатъ, сама-же она повѣсилась: русыя косы до колѣнъ висятъ -- русыя да красивыя... Сама будто стоитъ, опустилась, чуть земли не касается.}.
Разсказъ этотъ, переданный съ глубокимъ драматизмомъ, произвелъ чрезвычайно тяжелое впечатлѣніе. Нѣсколько минутъ всѣ молчали. Наконецъ, старостиха воскликнула громко и съ негодованіемъ: "пороблено! розбалуетця, от-тобій пороблено!" (напущено! избалуется, вотъ тебѣ и напущено).
Тутъ всѣ заговорили и заспорили, сама-ли регентша повѣсилась, или мужъ ее повѣсилъ.-- "Дё вже там сама"!.. (куда жъ сама) замѣтила многозначительно баба Параска, "двёрі и вікна позапірані скрізь, тільки одна навстяжъ... де вже там сама!.." (двери и окна всѣ позаперты, только одно пріотворено).
-- А вона була з купеческіх, чи з простіх?" спросилъ кто-то, не слыхавшій прежде исторіи регентши и смѣшивая, очевидно въ своемъ воображеніи ея образъ съ образомъ Даши.
-- З пр о стіх, отвѣчало ему разомъ нѣсколько голосовъ.
Послѣ этого разсказа послышались новыя издѣвательства надъ Петромъ. Онъ говоритъ, напр.: "уйди, тетка, кто тебя держитъ!" а ему уже отвѣчаютъ: "ні батька не треба, ні жінки, ні тітки! сказано, своя воля! самоволник! Пеня!-- А як винье, то щё ума прибавитця! Бач, якіи вумний! Шо и мёне ума, то и въ слободі нема! Удаль хороша! Він сам хвалитця, а кому не наравитця, іди з хати"!-- Жінка спротивилась!-- Хіба-ж не спротивитця, як прочі есть!" {Ни отца не нужно, ни жены, ни тетки! Сказано, своя воля! Своевольникъ! Еще ропщетъ! А выпьетъ, такъ еще ума прибудетъ! Вишь какой умникъ! Въ немъ одномъ больше ума, чѣмъ въ цѣлой деревнѣ. Какова удаль! Самъ похваляется, а кому не нравится -- дверь настежь. Жена не покорилась! Какъ тутъ покориться, когда другія имѣются.} говорятъ раздраженно вокругъ, и только кто-то одинъ замѣчаетъ печально и вдумчиво: "у якому віку діялось, а все тё-ж!" {Когда происходило, а и теперь все тоже на свѣтѣ дѣлается.} (онъ вспоминаетъ, очевидно, о томъ, что дѣйствіе происходитъ въ XVIII столѣтіи, какъ было объяснено вначалѣ пьесы).
Вслушиваясь въ разговоръ Груши съ матерью (хозяйкой постоялаго двора), которая научаетъ дочь любезничать съ купцами, слушатели заподазриваютъ въ нихъ продажныхъ женщинъ.
-- Мати наставниця гарна, ума и дочці вставля! (Нечего сказать, хороша мать, доброму учитъ дочь)!
-- Зате з багитіх купців и гроши заробляють, може, удв о х з дочкою {За то и деньги хорошія, должно быть, берутъ съ богатыхъ купцовъ вдвоемъ съ дочкой.}, говорятъ они съ иронической улыбкой.