-- А вона сердешна слуха,-- говорятъ съ участіемъ о Грушѣ -- думае: цё-ж він, це-ж мій, він самий! (а она, сердечная, слушаетъ и думаетъ -- это онъ, мой милый, онъ самый).
Вообще отношенія слушателей къ Грушѣ совершенно измѣняются: они понимаютъ теперь, что это не продажная любовь, понимаютъ весь трагизмъ ея положенія и говорятъ съ участіемъ: "шо-ж, и вини ніякоі нема, хіба-ж вони знала, що він жонатий?-- Не довго, бідна, праздникувала! Зажурылася! а гарна дівка, дівка з умомъ! Вона аж заплакала: то-ж то я зробила, то-ж я розлучниця!" (Тутъ нѣтъ ея вины: развѣ она знала, что онъ женатъ, не долго радовалась! Загрустила! А хорошая дѣвушка, умная. Даже заплакала при мысли: это моя вина, это я разлучница).
Но за то Петру положительно не прощаютъ его лжи, фальши въ его отношеніяхъ къ женѣ и къ возлюбленной. "И тут обмане, и там,-- скілки сліз через ёго!" говорятъ о немъ съ негодованіемъ, совершенно не желая входить въ трагизмъ его собственнаго положенія. (И тутъ обманетъ и тамъ,-- сколько слёзъ черезъ него пролито).
Когда на постояломъ дворѣ, кромѣ хозяевъ и родителей Даши, появляется сама она и садится поодаль, никѣмъ еще неузнанная, слушатели задаются вопросомъ: "и якже и не пізнили? не за одним столом, чи-що?" {И какъ это ее не признали,-- не за однимъ столомъ сидѣли, что-ли?!} говорятъ одни.-- "Переміна бува!" -- "Може так змарніла, шой не пізнати!" -- "Може и там так пришанували, шо з молодоі стару зробили", отвѣчаютъ другіе {Люди мѣняются! Можетъ, такъ исхудала, что и не узнать! Можетъ, ее тамъ такъ приласкали, что изъ молодой превратили въ старуху.}.
-- Вона, бідна, не зна, шо тутъ и вороги!-- Ось цытьте, як гляне, зараз серде заколотитця! (она, бѣдная, не знаетъ, что тутъ ея враги! Молчите! Какъ взглянетъ, мигомъ сердце забьется).
-- Тронуло вже! вона, бідна, и стежки не бачить!-- А як він прийде, шо буде? говорятъ съ тревогой и участіемъ третьи. (Она, бѣдняжка, и дороги не видитъ, а что-то будетъ, какъ онъ прійдетъ!).
Но въ этой общей тревогѣ и участіи находятся матеріалисты, которые не-желаютъ упустить изъ виду тѣхъ проторей и убытковъ, которые можетъ потерпѣть Даша, если уйдетъ тайкомъ отъ мужа, и одобряютъ намѣреніе отца возвратить ее на мѣсто жительства.
-- З дому хоч з худобою візьме {Изъ дому по крайней мѣрѣ съ имуществомъ заберетъ, роспишется въ обществѣ. Все-жъ таки не въ бѣгахъ она будетъ, а то, пожалуй, и по этапу могутъ вытребовать.}, разсуждаютъ они,-- а не з душёю, візьме, ну роспишетця з обчеством, чи як там, всё-ж таки не втёком, а те ще этапом потребуютъ, або-що.
Но, сочувствуя плану Агафона возвратить Дашу къ мужу, они не вѣрятъ въ его надежды уговорить Петра: "Куда ему! коли рідний батько не поправив, то и цей нічого не зробить, хіба зляка або силою, то шоб ще поганни не було! тоді ёго од горілки не оттащиш!" {Куда ему. Если родной отецъ не смогъ, то этотъ ничего не подѣлаетъ, развѣ застращаетъ или насильно возьметъ, такъ чтобы не было еще хуже,-- тогда его отъ водки ничѣмъ не отвлечешь.} говорятъ они о Петрѣ, понимая, что эту широкую натуру не переломишь ни убѣжденіями, ни угрозой, ни силой, а только доведешь, пожалуй, до полнаго отчаянія и паденія.
Сходство именъ героя драмы и Петра, молодого парня, мужа Маруси, вызываетъ веселыя шутки: "Сидй, Петро, коло Маруси", говорятъ ему смѣясь, "бо все одно люде правду взнають, не обдуриш!" (Сиди, Петръ, подлѣ Маруси,-- все равно, люди правду узнаютъ,-- не обманешь!).