-- Цитьте-бо, це вона про сёбе буде казати {Молчите, это она про себя будетъ говорить.}, обращается свекровь къ слушателямъ, желая всецѣло сосредоточить ихъ вниманіе на разсказѣ Груши.
-- Дарма, що на обиняки казатиме, а він язик прикусе {Даромъ, что обиняками будетъ говорить, а онъ языкъ прикуситъ.}, предсказываетъ старостиха.
-- Як він замічений, то взн а, а прочі не взнають, говоритъ еще кто-то. (Виновный тотчасъ почувствуетъ, а другіе не догадаются).
Вообще слушатели совершенно понимаютъ состояніе души Петра и Груши, что явствуетъ изъ ихъ возгласовъ и замѣчаній.
Когда Груша на зло Петру цѣлуется съ пріятелемъ его, Васей, вокругъ говорятъ выразительyо: "пече! безъ вогню пече! А ты дивись збоку. Хоч на завертку чіпляйсь, що хоч роби! {Безъ огня припекаетъ! А ты со стороны смотри да любуйся. Хоть на задвижку прицѣпись, что хочешь дѣлай! (Малороссійская поговорка). }.
-- И чого-б я слухав, замѣчаетъ одинъ изъ слушателей, очевидно проникнутый трагизмомъ положенія Петра,-- надів-бы шапку таи ішов!-- так ні, ще дожида до краю, поки вислухае усе! {Охота слушать: надѣлъ-бы шапку да и былъ таковъ. Такъ нѣтъ! ждетъ до конца, пока всего не выслушаетъ!} -- Та може ему так лёгше, поясняетъ кто-то.
Сцена возвращенія Петра домой вызываетъ тревогу и ужасъ. "А батько и мати тутъ?" (А отецъ съ матерью здѣсь?) спрашиваетъ кто-то съ волненіемъ, какъ-бы ища въ нихъ защиты бѣдной Дашѣ.
-- Коли-б вона голови своёі не положила через его гульбу! Завьязий чужу душу тай знущаетця! {Какъ-бы она не порѣшила съ собою изъ-за его гулянокъ! Завязалъ чужую душу, да и издѣвается.} Він тепер як звір, вона й тіні, й духу его оітця! {Онъ теперь, какъ звѣрь, она и тѣни, и духу его боится!} Буде іи те, шо регентша!" говорятъ со страхомъ, смѣшаннымъ съ негодованіемъ.-- "Ой, Боже-ж мій, до неі! Шукати! Заріже! Сам себе занапастить {Станется съ нею то же, что съ регентшей! Боже мой, до нея добирается, ищетъ! Зарѣжетъ! Самъ себя загубитъ.}, слышатся далѣе отчаянные возгласы въ публикѣ. Напряженіе и ужасъ достигаютъ крайнихъ предѣловъ, всѣ ждутъ ужасной катастрофы, но, какъ извѣстно, драма оканчивается благополучно неожиданнымъ покаяніемъ Петра.
Подводя итоги, можно было-бы, пожалуй, спросить, дѣйствительно-ли понята личность Петра нашими деревенскими слушателями, такъ какъ истинное пониманіе его душевныхъ страданій должно было-бы неизбѣжно внести примиреніе и прощеніе. Но, вслушиваясь въ замѣчанія публики, вглядываясь въ выраженіе лицъ, вдумываясь во всѣ предъидущія отношенія слушателей къ Петру, вамъ становится ясно, что онъ понятъ, но не прощенъ, что его сердечныя муки признаются ничтожными въ сравненіи съ тѣмъ зломъ, какое онъ сѣетъ вокругъ себя, что ему не прощаютъ эгоизма, " съ которымъ онъ разбиваетъ двѣ женскихъ жизни, двѣ семьи, и что развѣ какой-либо великій подвигъ самоотреченія и любви могъ-бы оправдать Петра въ глазахъ слушателей; но этого подвига нѣтъ, и онъ остается неоправданнымъ, несмотря на свое неожиданное покаяніе. Покаяніе это не вызываетъ даже никакого сочувствія въ публикѣ,-- она ждала, очевидно, что за терзанія, причиненныя другимъ, онъ заплатитъ своею жизнью, "сам себё занапастить", и это, вѣроятно, въ значительной степени возвысило-бы его въ глазахъ слушателей; но этого не случилось, а потому раздумье его надъ прорубью вызвало только шутки и комическій анекдотъ о томъ, какъ одинъ человѣкъ, которому надоѣло жить на свѣтѣ, "побіг у повітку вішатись; взяв мотузок, зробив петлю, встромив (всунулъ) и нёі голову, та тільки що промовив: "Господи благослови!" а далі як плигне,-- мотузок розірвалась, а він и упав на землю.-- От, каже, люди гомоніли: лёгко повіситьця -- и не болітиме, нічого, а я ось забивсь (ушибся), тепер поки й віку не буду!" Так и цей: над прорубью був, та почув дзвон и роздумавсь" {Побѣжалъ въ сарай вѣшаться; взялъ веревку, сдѣлалъ петлю, всунулъ въ нее голову и, пробормотавши: Господи благослови, какъ прыгнетъ,-- бичевка перервалась, а онъ упалъ на землю.-- Вотъ, говоритъ, люди болтали: легко повѣситься, никакой боли не почувствуешь, а я какъ ушибся, на всю жизнь закаюсь вѣшаться. Такъ и этотъ: постоялъ надъ прорубью, но услышалъ звонъ и отдумалъ.}.
Выслушивая эти ироническія замѣчанія, мы невольно припомнили отношенія той-же публики къ Катеринѣ въ "Грозѣ". Катерина такъ-же, какъ и Петръ, измѣнила мужу и разбила семью, отношенія ея къ любимому человѣку зашли даже дальше, чѣмъ безнадежная любовь Петра, но она искупила все это слезами, муками и смертью, въ душѣ ея не было ни эгоизма, ни озлобленія, вотъ почему, вѣроятно, всѣ съ трепетомъ взывали въ послѣднія минуты къ судьбѣ о ея спасеніи и горько оплакали ея трагическій конецъ.