Когда всѣ въ хатѣ засыпаютъ, въ истерзанной душѣ Микиты встаютъ съ новой силой чувства ненависти, злобы и мщенія, и онъ опять пытается убить Семена; но минуты его сочтены, онъ падаетъ и умираетъ съ именемъ Одарки на устахъ.
Когда мы прочли заглавіе "Дай серцю волю, заведе у неволю", слушатели наши не Вникли еще хорошенько въ то обстоятельство, что пьеса эта написана по малорусски, и по примѣру прошлаго раза сосредоточили все свое вниманіе на смыслѣ и значеніи заглавія.
"А у нас кажуть: дай жінці волю, сам підеш у неволю", замѣтилъ иронически дѣдъ Бруско. (А у насъ говорятъ: "дай женѣ волю, самъ попадешь въ неволю).
-- "Та вже як и чоловікові даей (дашь) волю, и то не дуже гарно" (не очень хорошо), заспорила старостиха, ярая защитница женскихъ правъ.
"Як одно одного слуха, то то гарно, а як піде одно проти одного, не буде добра", заключилъ Демьянъ. (Когда слушаютъ другъ друга,-- это самое лучшее, а какъ пойдетъ врозь -- не бывать добру).
Но во время длиннаго монолога Семена, почуявши явственно родную рѣчь, слушатели пришли въ неописанный восторгъ: они и хохотали, и утирали невольныя слезы умиленія, и повторяли горячо и сердечно: "наша пісня, наша! У нас співають цю саму! Ці пословиці мабуть по всім світі! Усі приказки наші!" (Это наша пѣсня,-- у насъ ее поютъ! Эти пословицы, должно быть, по всему свѣту однѣ и тѣже! Всѣ наши поговорки!)
Свиданіе Семена съ Одаркой послѣ долгой разлуки и въ особенности ея длинныя рѣчи о звѣздахъ, птичкахъ и цвѣтахъ казались намъ лично нѣсколько сентиментальными, но слушателямъ было не до критики. Они упивались этими рѣчами и говорили умиленно: "неначе "Катерина" Шевченкова розмовля! Вона свое усе росказала, теперь він почне! Вона, як ті квіткй без его поливала, неначе его бачила! То в неі слези тремтять на очах и од радощіи, и од жалю! Як діетця, так и и! Як раз під "Кобзаря!" Не баче его, очі заплющила, а душею чуе" {"Катерина" Шевченка разговариваетъ! Она все свое разсказала, теперь онъ начнетъ! Она, когда тѣ цвѣты безъ него поливала, будто его видѣла! То у ней слезы дрожатъ на глазахъ и отъ радости, и отъ горя! Какъ происходитъ, такъ и есть! Точь-въ-точь, какъ въ "Кобзарѣ"! Не видитъ его, глаза закрыла, а душой чуетъ.}.
Одного только дѣда Бруска не покидалъ его обычный юморъ, и онъ парализировалъ романическое настроеніе публики такими рѣчами: "ач, як зраділа! Так и гребетця до ёго, давно не бачила, а не здума, шо може він голодний прийшов. Він, може, не такъ любощіи хоче, як істи, а вона ycи про свое!" {Вишь, какъ обрадовалась, такъ и льнетъ къ нему,-- давно не видѣла, а не подумаетъ, что, можетъ быть, онъ голодный пришелъ. Онъ, можетъ быть, не такъ любви жаждетъ, какъ ѣсть хочетъ, а она все про свое!}.
Но не одинъ Бруско парализировалъ чтеніе. Учительница поступила въ высшей степени безтактно, предложивъ публикѣ вслушиваться въ слова и опредѣлять, какія изъ нихъ имъ незнакомы и не употребляются въ нашей мѣстности. Такого рода свѣдѣнія ей показались въ эту минуту почему-то очень интересными, но чуть не испортили дѣла. Публика совершенно поняла, что отъ нея требуется, и тщательно принялась вслушиваться въ слова.
-- Либонь ніби у нас немае. Лаштунки -- не чув, говорили слушатели, сосредоточивъ все свое вниманіе на подобнаго рода вопросахъ. Учительница поздно поняла свою ошибку, но ее выручилъ интересъ къ пьесѣ, который мало-по-малу захватывалъ вниманіе публики и вытѣснялъ задачу, такъ некстати поставленную учительницей.