Клемансо, вероятно, мог спать. Но дело это было точно для него создано. В деле Дрейфуса была идейная сторона, заражавшая Клемансо тем же подлинным энтузиазмом» который Вольтер, его духовный предок, испытывал, знакомясь с процессом де ла Барра. Однако было, вероятно, еще и нечто другое, В лагере антидрейфусаров собрались все враги Клемансо, Главной литературной силой этого лагеря считался тот самый журналист, чья ненависть преследовала его всю жизнь. Дрейфус был германским агентом для людей, для которых сам Клемансо был не так давно английским агентом. Борьба за освобождение Дрейфуса являлась одновременно и борьбой за справедливость, и способом свести раз и навсегда длинный, старый, не дававший покоя счет.
Он стал вождем генерального штаба дрейфусаров. В этот штаб входили очень талантливые люди, уже знаменитые тогда (Жорес, Франс, Золя, Лабори, Дюкло) или ставшие знаменитыми впоследствии (Бриан, Пенлеве). Были в нем и рядовые intellectuels, были, разумеется, и неизбежные политические дамы, были, наконец, как во всяком большом деле, молодые люди для поручений, бойскауты гражданских армий. В это удивительное дело Дрейфуса суждено было так или иначе войти самым замечательным людям эпохи: молодым человеком на побегушках в генеральном штабе дрейфусаров был величайший писатель двадцатого столетия!»{29}
Буря усиливалась, росла и роль Клемансо. Он снова стал душой политической жизни мира. Опять митинги, речи, дуэли, статьи, исполненные блеска, насыщенные доводами, резкие до последнего предела (они собраны в семи томах). После вторичного осуждения Дрейфуса в военном суде, когда Вальдек-Руссо нашел способ спасения Франции от гражданской войны — помилование осужденного главой государства, — Клемансо, кажется единственный, резко восстал против этого компромисса, требуя отказа от помилования. Между ним и Рейнаком, главным техником дела, произошла бурная сцена. «Для вас все в том, как бы освободить из тюрьмы Дрейфуса! Вы готовы для этого пожертвовать величайшим делом столетия!» — говорил с бешенством Клемансо. «Для вас живой человек не существует: вам нужна гражданская война!» — отвечал Рейнак.
Пронесшийся над Францией «ураган» смял одних, привел к власти других, тех, чьим идейным вождем был Клемансо. Мир от этого не взорвался. Как всегда бывает, к власти сначала пришли люди более осторожные. Сам Клемансо, избранный в сенат в 1902 году, стал главой правительства лишь четырьмя годами позднее.
VII
От него ждали очень многого. Он не оправдал надежд. Клемансо был стар и больше ни во что не верил. Власть досталась ему слишком поздно. Он говорил, что сокрушал всю жизнь одно и то же правительство — только в разном личном составе. Это было близко к истине. Но точно такое же правительство создал и сам Клемансо. Сказать о его трехлетнем правлении, собственно, нечего. Дрейфус был вновь судим и оправдан; в чем-то были осуществлены какие-то реформы... По сравнению с тем, что обещали жизнь и личность Клемансо, все это было ничтожно.
Потом его свергли такой же искусной парламентской комбинацией, — нашлись люди, которые многому у него научились. Потом он еще свергал для развлечения разные министерства — правительства Кайо, Бриана. Идей за всем этим, собственно, больше не было. Грим понемногу стерся, Мефистофель появился без грима. Клемансо путешествовал по свету, предсказывал войну с Германией, требовал усиленных вооружений, учил разуму молодых людей, издевался над иллюзиями, над религией, над братством народов, над энтузиастами, над пацифистами, над социалистами, над всем и над всеми.
VIII
С первых дней войны, которую он предсказывал сорок лет, гневно-патриотические статьи Клемансо в его газете «L'Homme libre» сделались событием даже в ту пору событий. Эти дни не изгладятся в душе людей, которые их пережили, а не пережившим передать те впечатления, разумеется, невозможно. Я был застигнут войной в Париже и оставался в нем несколько недель. Я помню многотысячную толпу перед редакцией «Matin» в минуту, когда пришло известие об убийстве Жореса; помню, как зажегся первый Прожектор на крыше автомобильного клуба и стал бороздить небо в поисках вражеских аэропланов, — почему-то предполагалось, что они появятся ночью; помню, как прилетел (днем) и бросил бомбу первый немецкий аэроплан, — два солдата открыли по нему стрельбу из ружей с Оперной площади, а толпа хлынула искать защиты от бомб под навес Cafe de la Paix!.. Впоследствии все мы видели и не такие вещи, но бессвязные, бессмысленные впечатления тех первых дней врезались в память особенно глубоко.
Среди них живо помню я и статью Клемансо о так называемом «communiqué de la Somme»{30}. Шло катастрофическое наступление немцев. Официальные сообщения всячески смягчали, скрывали, замалчивали правду. В одном из них вскользь было упомянуто, что бои происходили на Сомме. Одновременно военный министр Мильеран выразил полное удовлетворение ходом военных событий. Такое же полное удовлетворение высказывала вся печать, — газеты писали тогда в одном тоне. Один Клемансо, познакомившись с сообщением, не нашел, что все идет чудесно, — помню, номер газеты с его статьей парижане рвали друг у друга из рук. «На Сомме? — спрашивал он. — Бон происходят на Сомме! Как же это могло случиться? Думает ли правительство, что мы не знаем, где Сомма? Военный министр вполне удовлетворен? Быть может, г. Мильеран считает нас дураками?..»