Фон Рехов (сдерживая бешенство). Я не хочу пользоваться преимуществами моего положения... Ну, хорошо, будем говорить «по-человечески», как мужчина с мужчиной. Вы упомянули о Ксении Павловне. Подчеркиваю, что это вы о ней упомянули. Каковы факты? Вы, как мне известно, женаты, но вы считаете возможным домогаться любви девятнадцатилетней девочки: вы предлагаете ей, очевидно, незаконное сожительство, так как ничего другого предложить не можете. Я не женат, я свободен, я предлагаю ей руку и сердце, и в этом вы как будто усматриваете нечто вроде преступления. Странно!
Иван Александрович (с все растущей злобой. Он слегка воспроизводит немецкий акцент и интонацию фон Рехова). Ах, вы «предлагаете ей руку и сердце»? Этого я не знал. Очевидно, это она от меня скрыла... Нет, преступления тут нет. Тут есть нечто худшее. Вам пятьдесят лет, вы чувственный человек, которого на склоне дней потянуло на чистоту, на сантименты, на тургеневский жанр, на «девятнадцатилетнюю девушку».
Оба вскакивают.
Насквозь вас вижу! Вы говорили с ней о Нибелунгах, а думали никак не о Нибелунгах. Я предлагал Ксении «незаконное сожительство», и в моем предложении ничего грязного не было. А вы предлагали ей законный брак, и это была грязь... Вы и трюк с револьвером прорежиссировали, чтобы от меня отделаться самым благородным образом. Это был шедевр эрзаца. Ну а я все-таки не поеду в Варшаву. Вот хотя бы только назло вам не поеду! Отправьте меня за красные огни, и пусть тогда мой труп станет между вами и Ксаной.
Фон Рехов. Кажется, сейчас кинематографические эффекты не на моей стороне.
Иван Александрович. Ненавижу вас, с вашим деланным джентльменством, с вашим маргариновым благородством!..
Фон Рехов (с бешенством). Милостивый государь, я проявлял в отношении вас достаточно терпения. Довольно! (Звонит.)
Входит вестовой.
Довольно! Допрос кончен! Скоро получится ответ из Киева. До свидания, господин профессионал правдивости.
Иван Александрович. Имею честь кланяться, господин эрзац-джентльмен. (Уходит в сопровождении вестового.)