В Старой Руссе мой старательный дядька устроил меня в крошечном, сообразно нашим средствам, флигельке, несколько покосившемся на бок, с некрашеным дощатым полом, покатым в одну сторону, но зато напротив самого парка, неподалеку от ванн, что при болезни ноги моей было для меня очень удобно.

Раз как-то, в один из погожих июльских деньков, мой Кузьма Филиппович, всегда аккуратно провожавший меня до ванн и затем поблизости от них поджидавший меня, вбегает впопыхах в мою ванную комнату и, безбожно перевирая фамилию, гремевшую уже по всей России, сообщает, что обо мне сейчас спрашивал его какой-то писатель Достроевский и приказал ему узнать у меня, может ли он меня завтра посетить, и в какие именно часы. Известие это меня очень обрадовало, за назначением часа дело не стало, и Кузьма Филиппович с моим ответом побежал к дожидавшемуся его Ф. М.

На другой день, в назначенный час, в скромную комнатку моего маленького флигелька входит человек, прихода которого я ждал, считая минуты, с большою робостью и волнением. Но при первом же взгляде на него, при первых же звуках его голоса от волнения моего и робости моей пред ним не осталось и следа. Через пять минут мне казалось уже, что мы с ним давнишние, добрые знакомые, даже люди близкие между собой, давно уже хорошо знаем и любим друг друга, и что нам ничего другого не остается, как быть друг с другом возможно проще, искреннее и откровеннее, побольше верить друг другу и побольше любить друг друга.

Это был немолодой уже человек, но еще очень бодрый и живой, просто одетый, с небольшою проседью в бороде, с лицом чисто русского склада и типа, необыкновенно подвижным и одухотворенным, с очень большим и умным лбом, милым, задушевным голосом и удивительными глазами.

Это были живые, в высшей степени внимательные глаза, казалось, смотревшие вам прямо в душу и видевшие ее всю насквозь, со всеми ее изгибами и тайниками. Но не строгое осуждение, не злая или холодная насмешка смотрела из них, а что-то ободряющее и ласковое, задушевное и милое, вызывающее на откровенность и доверие. То же самое звучало и в его голосе, необыкновенно искреннем и сердечном. Этот голос его, кажется мне, слышу я и сейчас, когда думаю и говорю о нем, а глаза его, вдумчивые и добрые, ободряющие и сейчас смотрят мне прямо в душу.

Он начал с того, что извинился, что так долго после получения письма M. H. Каткова не мог прийти ко мне: виной тому был припадок падучей, от которого он потом должен был долго оправляться. Имею ли я понятие об этой болезни? Услышав от меня, что я хорошо знаю ее по его описанию в романе "Идиот", он перешел к своей литературной деятельности и сказал, что очень увлечен теперь темою "Братьев Карамазовых", в которых хочется вывести ему несколько новых типов, не знает только, удастся ли ему это сделать как следует.

Разговор об этом был очень краток и удивительно скромен и прост, без всякой тени рисовки, без всякой попытки стать на пьедестал и показать себя на нем во весь рост. Он перешел очень скоро к рассказу о Старой Руссе, как о курорте, и к докторам ее, сделав меткую характеристику их, и в особенности главного доктора Рохеля [Рохель Александр Ансельмович -- директор Старорусских минеральных вод.]. Затем он заговорил обо мне, о моих делах и болезни. Очень утешал и ободрял меня, пророча скорое выздоровление и хорошее здоровье в дальнейшей жизни.

Поразила меня в нем еще одна замечательная и очень редкая особенность в таком крупном человеке и таком прекрасном рассказчике, как он: умение не только хорошо говорить, но и удивительно хорошо слушать. Он слушал своего собеседника с таким интересом и вниманием, с такой охотой и серьезной вдумчивостью, что тот начинал говорить все с большим одушевлением и откровенностью.

Это первое знакомство мое с Ф. М. Достоевским, к сожалению, было и последним. Уехав из Старой Руссы, я более уже не видел его.

Вернувшись в Москву, я принялся за внимательное и вдумчивое перечитывание всех его произведений. И чем больше я читал его, тем больше понимал значение его и благородную роль могучего будильника нашей общественной совести, этого глубокого знатока человеческой души вообще и души русского человека в особенности.