ГДѢ НА РУСИ КАКОЙ НАРОДЪ ЖИВЕТЪ И ЧѢМЪ ПРОМЫШЛЯЕТЪ.
МОСКВА.
Типо Лит. Д. А. Бончъ-Бруевича, Кузнецкій мостъ, д. кн. Голицына.
1900.
БАШКИРЫ.
Сибирская степь, переходя черезъ Уральскій хребетъ, или такъ называемый "Общій Сыртъ" какъ-бы продолжается и по Европейской Россіи, завладѣвая чуть не всѣмъ пространствомъ между Ураломъ и Волгой и между Камой и Каспійскимъ моремъ. Эта степь, называемая пріуральской, обладаетъ тѣми-же особенностями, которыми отличаются и сибирскія степи. Она точно также не представляетъ собою безконечныхъ гладкихъ равнинъ, какъ на югѣ Россіи на Украйнѣ и въ Новороссіи, она тянется по плоскогорьямъ, среди холмовъ и возвышенностей, вездѣ покрытая тучной растительностью и всѣ тѣ же ея климатическія условія.
Какъ тамъ въ Сибири свирѣпствуютъ снѣжные бури и ураганы, называемые пургой, такъ и тутъ такія-же мятели или вьюги, называемыя буранами, какъ тамъ зачастую страшнымъ бичемъ являются пожары или палы, такъ и тутъ та же ужасающая картина тѣхъ же пожаровъ, и, наконецъ, какую весну мы можемъ видѣть тамъ, съ такой же точно встрѣчаемся и здѣсь на Уралѣ; и только зимы здѣсь нѣсколько менѣе суровы, чѣмъ въ Сибири, совершенно открытой для холодныхъ вѣтровъ Ледовитаго океана. Бураны тѣмъ не менѣе и тутъ бываютъ также продолжительны, какъ и пурга, и съ той же страшной силой бушуютъ на огромныхъ пространствахъ по недѣлямъ. Кто не видалъ ихъ, тотъ не можетъ себѣ и представить этого адскаго зрѣлища; не дай Богъ, впрочемъ, никому и испытать жестокость этихъ зимнихъ мятелей въ пріуральской степи.
"Ни облачка, какъ описываетъ буранъ нашъ извѣстный писатель Аксаковъ, на туманномъ небѣ, ни малѣйшаго вѣтра на снѣжныхъ равнинахъ, а красное, но не ясное солнце своротило съ невысокаго полдня къ недалекому западу. Жестокій морозъ сковалъ природу; и на небѣ и на землѣ тихо и покойно, но тетерева съ шумомъ вылетаютъ изъ рощи искать себѣ ночлега на высокихъ и открытыхъ мѣстахъ, откуда сдуваетъ снѣгъ; но лошади храпятъ, фыркаютъ, ржутъ и какъ-бы о чемъ-то перекликаются между собою, скотъ же мычитъ, а бѣловатое облако, какъ голова огромнаго звѣря, понемногу все болѣе и болѣе выплываетъ; и, вотъ, едва замѣтный, хотя и рѣдкій вѣтерокъ потянулъ съ востока. Наклонясь къ землѣ можно замѣтить, какъ все необозримое пространство снѣговыхъ полей бѣжитъ легкими струйками, течетъ и шипитъ какимъ-то змѣинымъ шипѣньемъ,-- тихимъ, но страшнымъ! А бѣлое облако все поднимается и растетъ, и, когда скрылись за горой послѣдніе блѣдные лучи закатившагося солнца, уже огромная снѣговая туча заволокла половину неба и посыпала изъ себя мелкій снѣжный прахъ, уже закипѣли степи снѣгомъ, уже въ обыкновенномъ шумѣ вѣтра послышался какъ будто отдаленный плачъ младенца, а иногда и вой голоднаго волка. Снѣговая же бѣлая туча, огромная какъ само небо, обтянула уже весь горизонтъ, и послѣдній свѣтъ красной, погорѣлой вечерней зари быстро задернула густой пеленой. Настала сразу ночь, и наступилъ тутъ же буранъ со всею яростью, со всѣми своими ужасами. Разыгрался пустынный вѣтеръ на привольѣ, взрывая снѣговыя степи, какъ пухъ лебяжій, вскинулъ ихъ до небесъ... Все одѣлъ бѣлый мракъ, непроницаемый, какъ мракъ самой темной осенней ночи! Все слилось, все смѣшалось: земля, воздухъ, небо превратились въ пучину кипящаго снѣжнаго праха, который слѣпитъ глаза, захватываетъ дыханіе, реветъ, свиститъ, воетъ, стонетъ, бьетъ, треплетъ, вертятъ со всѣхъ сторонъ, сверху и снизу, обвиваетъ какъ змѣй и душитъ все, что ему не попадется... Сердце падаетъ у самаго неробкаго человѣка; кровь стынетъ, останавливается отъ страха, а не отъ холода, ибо стужа во время бурановъ значительно уменьшается. Такъ ужасенъ видъ возмущенія зимой сѣверной природы. Человѣкъ теряетъ память, присутствіе духа, безумѣетъ... вотъ причина гибели многихъ несчастныхъ жертвъ".
Гибнутъ во время бурана и птицы, и скотъ, и люди, застигаемые бураномъ внѣ жилищъ и какихъ-либо спасательныхъ пристанищъ.
Но коренные обитатели этихъ пріуральскихъ степей -- башкиры, они какъ-бы уже свыклись съ этими жестокими зимними непогодами. Они закупорились въ свои бревенчатыя кое-какъ сколоченныя лачужки, или юрты, едва покрытыя деревянными крышами и при тускломъ свѣтѣ маленькихъ, кривыхъ окошекъ съ бычачьими пузырями вмѣсто стеколъ, валяются въ этихъ темныхъ и холодныхъ углахъ либо на нарахъ, а не то и на лавкахъ, застланныхъ кошмами; либо же прямо на грязномъ полу, сокрытомъ той же одной кошмой, а не то сидятъ собравшись и у пылающаго чувала (нѣчто въ родѣ камина). Ихъ скотъ то же дрогнетъ отъ стужи, но уже и не подъ крышей, а подъ открытымъ небомъ, едва защищаемый отъ мятелей только съ боковъ кое-какими плетенками. Но у него вначалѣ зимы есть хоть кормъ, запасенный хозяевами на зиму, а у самихъ башкиръ есть все для пищи, что они смогли собратъ за лѣто, хотя этого всего и не особенно много, но башкиры и не заботятся о завтрашнемъ днѣ. Они сидятъ, едва прикрытые дырявыми шубенками у чувала, тянутъ съ утра до ночи свой любимый кирпичный чай съ медомъ, съ сахаромъ, со сливками, съ молокомъ, тутъ же жмутся къ огню и нагіе ихъ ребятишки, какой-либо старикъ-краснобай разсказываетъ имъ томъ, какъ жили ихъ отисъ и дидъ (отцы и ѣды).