И такъ мучились мы чуть не до ночи. Лоцманъ все покрикиваетъ, а мы то запоемъ:
Пошла да повела,
Правой лѣвой заступи!
то перемѣнимъ погудку, да и начнемъ:
Сорвали, сорвал и,
Сорвали, да сорвал и.
Ты опять говори,
Что сорв а ли, сорвали,
У меня чуть ноги тогда не подкосились, и чуть я не упалъ, такъ рвался подъ своей лямкой и такъ мнѣ хотѣлось поговорить и поглядѣть на своихъ земляковъ.
А земляки натуживаются и ни одинъ ни слова; только кричатъ пѣсню да поглядываютъ изрѣдка на меня. Такъ бились, бились мы, и ужь стемнѣло, какъ расшива сдвинулась, и лоцманъ, выйдя на берегъ, далъ всѣмъ водки и сказалъ мнѣ: "Ну, счастливъ ты, Антошка: паспортъ твой у меня; а ужь хозяинъ хотѣлъ было предъявить его, да боялся, что затаскаютъ..." Хозяинъ послѣ того догналъ насъ, и такъ и ахнулъ какъ увидалъ меня. А вправду я и самъ долго не вѣрилъ, что я опять попалъ на свою расшиву и такъ благополучно спасся отъ той гибели, которая нашла на меня той ночью, какъ остался я на островѣ. Тяжела, дѣтки, бурлацкая жизнь, такъ тяжела, что и нѣтъ ея тяжелѣй. Подростете, авось увидите, а авось попытаете и сами.