Такъ пошелъ я подъ парусомъ и подъ веслами, и опять день и ночь; и ужь неподалеку отъ Царицына вижу -- стала расшива на мель. Кричитъ лоцманъ на бурлаковъ, а тѣ перетаскиваютъ на якорѣ завозню и запѣваютъ унылую пѣсню:
Ой разъ, ой разъ,
Еще разикъ, еще разъ!
Подъѣзжаю ближе, вглядываюсь; вглядываюсь попристальнѣе,-- кажись, на видъ наша расшива. Лоцманъ такой же щеголь, какъ и нашъ, въ красной рубахѣ и также все громко кричитъ на всю расшиву: "Пошелъ, батюшки, пошелъ!!... пошелъ ходомъ!!... пой, ребята, пой веселѣй!" Гляжу -- завозятъ якорь-съ расшивы и, кажись, наши. Только сталъ я это приближаться, анъ слышу, бурлаки, что везутъ завозню, кричатъ мнѣ: "Антошка, это ты?" Вижу -- остановились и глядятъ на меня, съ расшивы же привсталъ и лоцманъ и тоже кричитъ: "Антошка, твоя голова?"...
Я такъ отъ радости и замеръ, руки такъ и опустились -- едва откликнулся... Спрашиваютъ меня всѣ: "какъ? что?" Разсказалъ я имъ что было, лоцманъ вынесъ мнѣ водки, и тутъ же сейчасъ надѣлъ я и лямку; мель была большущая, а ужь вечерѣло и скоро приходилось на отдыхъ.
Лоцманъ сидитъ въ своихъ креслахъ, держитъ правило и покрикиваетъ только: "веселѣе, братцы! перейдемъ, да и шабашъ; налягъ, кричитъ, Антошка! налягъ съ приходу-то!" А я чуть ужь не за четверыхъ налегаю, и ажь одурѣлъ и въ глазахъ помутилось...
"Ну, ребята; ну, пой, пой веселѣе!" подзадориваетъ лоцманъ, а ребята натуживаются что силъ, но расшива ни съ мѣста; и поютъ они:
Не -- й -- детъ!... не -- й -- детъ!...
За -- у...у...у, да -- а -- а -- у -- у -- ухъ!
Не -- й -- детъ!... не -- й -- детъ!...