Онъ пошелъ да и пошелъ,
Онъ и ходомъ, ходомъ, ходомъ,
Ходомъ на ходу пошелъ!
Разыгралось тогда мое сердце; не выдержалъ я, и, схватившись за весла, налегъ на нихъ и что было мочи гаркнулъ за бурлаками:
Онъ пошелъ, да и пошелъ!
Онъ и ходомъ, ходомъ, ходомъ,
Ходомъ на ходу пошелъ!
Лодка-то моя понеслась, и не успѣлъ я опомниться, какъ расшива скрылась изъ глазъ, и я опять остался одинъ и опять задумался. "Догоню-ли, думалъ, свою расшиву, или нѣтъ?" И, признаться, сокрушила меня въ тотъ часъ совсѣмъ моя доля, сокрушила такъ, что радъ утонуть бы былъ; и день-другой не отходила отъ меня такая тоска, что не зналъ я какъ мнѣ и быть съ собой. А какъ быть? Одинъ исходъ -- расшиву догнать... И плылъ я день и ночь, и не зналъ чѣмъ ужь и прокормиться, но Господь и тутъ меня сираго не покинулъ. Въ концѣ Костромской губерніи, въ Ветлужскомъ уѣздѣ, на устьяхъ Ветлуги, попались мнѣ добрые люди и помогли они мнѣ въ моемъ горѣ. Лѣса тамъ на Ветлугѣ непроходимые и живутъ тамъ промышленники -- мочальники да судовщики. Лѣса эти идутъ отъ самой Унжи и вплоть до Камы. Дѣлаютъ въ нихъ мочалу, рогожу, кули, лапоть, липовыя доски для иконъ, чашки; но больше все мочалу, лубъ али лубокъ, и разныя суда, отчего и зовутся промышленниками мочальниками да судовщиками. Въ маѣ и въ іюнѣ, когда сокъ идетъ въ дерево и свободнѣе отъ него отдѣляется лубъ, всѣ села и деревни въ Ветлужскомъ уѣздѣ пустѣютъ,-- мочальники, забираютъ женъ и дѣтей, и отправляются въ лѣса.
Тамъ тогда встрѣтилъ я одну пустую починку,-- это называется у нихъ селище менѣе чѣмъ въ пять дворовъ. Сошелъ я у этой починки на берегъ и дай, думаю, попрошу хлѣба. Подошелъ къ избамъ,-- нѣтъ никого; постоялъ, постоялъ,-- вдругъ вижу вышелъ изъ одной избы сѣдой, пресѣдой старикъ. Попросилъ я у него хлѣба; а онъ зорко посмотрѣлъ на меня да и спрашиваетъ: "а ты не злой человѣкъ?" Вижу -- добрый старикъ; взялъ да и разсказалъ ему все какъ было. Вошли въ избу. Въ избѣ гляжу сидитъ за станкомъ старуха и дѣлаетъ рогожу; возятся на полу ребятишки; и видно, что зажиточный старикъ, и изба что полная чаша. Велѣлъ дать мнѣ поѣсть, а самъ усѣлся на лавку и принялся ковырять лапоть. Ковыряетъ лапоть, и все поглядываетъ на меня да выспрашиваетъ: какъ я нанялся, изъ какой деревни, гдѣ мой паспортъ, какъ я лодку досталъ... Я ему по истинной правдѣ, какъ передъ священникомъ, такъ все и разсказалъ. Смотрю: мотаетъ старикъ головой, а самъ межь тѣмъ приговариваетъ старухѣ: "подлей, подлей ему щецъ да дай каши". Старуха тоже охаетъ и жалѣетъ меня, и пообѣщала уже дать мнѣ рогожи для паруса; крупы, хлѣба посулила. Ну, отлегло тутъ у меня отъ сердца, пріободрился я,-- точно въ родимый домъ попалъ; и сталъ я разсказывать съ стариками о ихъ промыслѣ и объ ихъ сторонѣ. А старикъ весь вѣкъ въ лѣсахъ прожилъ, и бывалъ и въ Вятской губерніи, и въ Казанской, и въ Нижегородской, въ Симбирской, въ Пензенской,-- вездѣ, гдѣ стоятъ дремучіе лѣса и гдѣ живутъ лѣсные промышленники. Натерпѣлся въ свою жизнь много онъ горя и наговорилъ мнѣ про лѣса такихъ чудесъ, что и по всей Волгѣ я ничего такого не слыхалъ. Разскажу вамъ когда нибудь послѣ; я и самъ потомъ живалъ въ этихъ лѣсахъ и видалъ многое. Говорилъ мнѣ тогда старикъ и про татарина, про черемиса, мордву, живалъ онъ и съ ними; и многому чему онъ меня въ этотъ день научилъ; и вѣчная память старику, помогъ онъ мнѣ въ эту горькую минуту какъ отецъ родной.
Поѣлъ я у него, отдохнулъ, и далъ онъ мнѣ на дорогу и крупъ и хлѣба; далъ мнѣ и денегъ. Переночевавши, утромъ на другой день заправилъ я парусъ; приправилъ старикъ мнѣ мачту, благословилъ и сказалъ: "съ Богомъ! будешь мимо идти -- заходи".