-- "Волга-матушка, кормилица Волга, наше дно золотое", говорятъ старики-тверитяне и радуются не нарадуются, какъ покажетъ она свои воды и запестрѣетъ плотами да барками.

-- Ни хлѣба-то у насъ по губерніи, говорятъ они, вдоволь не родится, ни скотинки нѣтъ, ни пастбищъ,-- все болото, все -- камень да лѣсъ; а тутъ -- берега кишатъ народомъ и всѣхъ рѣка кормитъ: кто лѣсъ гонитъ, кто суда строитъ, кто рыбу ловитъ, кто бурлачить идетъ, иные на пристаняхъ работаютъ; а тамъ и дальніе руду желѣзную добываютъ, кимряки сапоги на всю Россію шьютъ, осташковцы косы, топоры дѣлаютъ; и всѣ все везутъ на Волгу, все сбываютъ по ней.

-- И откуда взялась эта сила? говорятъ старики. И одни сказываютъ, что она тверская рѣка и началась въ осташковскомъ уѣздѣ; другіе знаютъ, что она проходитъ девять губерній, стоитъ на ней девять губернскихъ городовъ и течетъ она на три тысячи слишкомъ верстъ. Но нашелся бывалый старикъ, прошелъ онъ Волгу изъ конца въ конецъ нѣсколько разъ, и видалъ гдѣ начинается она и откуда становится рѣкой.

Говоритъ онъ и старикамъ и молодымъ, что онъ видалъ среди бездонныхъ болотъ въ Осташковскомъ уѣздѣ какой-то родникъ или четвероугольный колодезь. Зовутъ этотъ колодезь окрестные мужики "іорданомъ", и разсказываютъ, что стояла у колодца прежде часовня, и шелъ къ ней народъ со всѣхъ мѣстъ и излечивался отъ разныхъ недуговъ и болѣзней.

-- Волга,-- говоритъ старикъ,-- пробирается изъ этого колодца ручейкомъ, проходитъ мелкія озера, питается глубочайшими, бездонными болотами и ужь за озеромъ, которое зовутъ Волго, она дѣлается рѣкой. Но сперва она точно и не рѣка,-- берега плоскіе, а вотъ къ Зубцову подымаются они выше, становятся какъ горы; а тамъ за Старицей,-- продолжалъ старикъ, вспоминая каждый разъ при разсказѣ о Волгѣ всю ее отъ начала до конца,-- тамъ за Старицей опять покажутся оба берега плоскихъ, а не то явятся и на томъ и на другомъ холмы; иногда же бываетъ берегъ и гористый, но больше все плоскій,-- и такъ до Нижняго; а ужь за Нижнимъ лѣвый-то берегъ вплоть до Астрахани все низкій, а правый подымается все выше, круче, и тамъ пойдутъ Жигулинскія горы, далѣе Затонскія, Дѣвичьи, Змѣевы, Ушьи и такъ до Царицына; а оттуда Волга разметалась по степямъ и нѣтъ счета ея устьямъ. Насчитываютъ ихъ до двухсотъ; да вѣрно ли?-- кто знаетъ. Весной, какъ сольются они, такъ точно море стоитъ.

И каждый годъ мѣняются устья, каждый годъ одно русло занесетъ въ половодье пескомъ, а на другомъ мѣстѣ явится другое.

-- И что народу-то разнаго населилось на Волгѣ,-- черемисы, мордва, татары, нѣмцы-колонисты, калмыки... Въ Астрахани лѣтомъ, или въ Нижнемъ на ярмаркѣ, какъ соберутся со всѣхъ мѣстъ, такъ площади, точно макомъ въ огородѣ, запестрятъ кафтанами да шапками: одинъ въ красной рубахѣ, другой въ пестромъ халатѣ, калмыкъ въ желтой шапкѣ, татаринъ-мулла въ чалмѣ, а бабы-то -- счесть обсчитаешься нарядами...

-- И что опять разсказовъ-то про нее,-- и не вспомнишь всего. До царя-то Грознаго было на ней и царство Казанское, и царство Астраханское; шелъ изъ-за нея на Русь Батый, Мамай; подымалась не разъ татарва, черемиса, мордва непокорная; гуляла по ней вольница безголовая, грабила богатые товары шемахинскіе, бухарскіе, армянскіе и хивинскіе; наѣзжали на Волгу воровскіе казаки ватагами съ Дону и съ Яика, наводили они страхъ на все Поволжье, и разбивали высылавшуюся на нихъ царскую силу; разбойничала по Волгѣ и вся бѣглая и бездомная братія; погулялъ вдоволь и атаманъ Стенька Разинъ; поцарствовалъ и Емеля Пугачевъ; и только за Екатериной разсѣялись эти грозныя тучи и стали богатѣть села, да зашумѣли ярмарки и поплыли со всѣхъ концовъ суда съ товарами.

-- Родился я на Волгѣ,-- бѣдовалъ въ бурлакахъ всю жизнь, ослѣпъ подъ тяжелой бурлацкой лямкой и не разъ грозила Волга мнѣ смертію. Однажды, лѣтъ десять тому назадъ, наслала она на меня такую смерть, что и теперь духъ замираетъ, какъ вспомню. А все бы опять пошелъ по ней; все бы еще поглядѣлъ, полюбовался на родные ея берега и заурядъ съ бурлаками подъ старость тряхнулъ-бы:

Охъ, матушка Волга,