-- Скоро вонъ и этихъ пеликановъ и баклановъ въ кабалу возьмутъ,-- со всего будутъ брать, что можно.
-- Вонъ, вишь ты, бакланы и такъ -- словно рабочіе у пеликановъ: тѣ стоятъ да смотрятъ, а эти къ нимъ рыбу подгоняютъ.
-- Нынѣ, какъ я вижу, на Волгѣ совсѣмъ не то,-- вся она какъ какой-то рынокъ сдѣлалась. Въ Царицынѣ, да въ Камышинѣ арбузами прежде свиней кормили, а теперь везутъ эти арбузы въ Петербургъ, въ Москву; прежде виноградъ и всякія яблоки, груши, дыни ни почемъ тутъ были, а теперь и это развозятъ по столицамъ; и на Волгѣ на пристаняхъ торговля точно на ярмаркахъ идетъ. А въ Астрахани -- тамъ цѣлое лѣто ярмарка. Теперь богатѣетъ Астрахань, а въ прежнія времена разоряли только ее. То грабили Донскіе и Терскіе казаки, то самозванцы, то Стенька Разинъ; то наконецъ было землетресеніе, чума, холера; все Астрахань испытала. Въ мое время страшная холера была въ Астрахани. Я какъ ушелъ тогда съ Елтона, такъ на второй годъ добрался до Астрахани, и то уже въ кандалахъ. Что дѣлать; душъ человѣческихъ не губилъ, а разбойникомъ былъ. Ходилъ тогда годъ цѣлый, искалъ-искалъ работы, а тутъ въ Черномъ Яру встрѣтился съ земляками,-- кто изъ нихъ отъ рекрутчины бѣжалъ, кто отъ помѣщика, кого недоимка одолѣла,-- всѣ пришли скрываться на Волгѣ. Они-то и меня за собой потянули: "будь нашъ, говорятъ; тебя все одно въ бѣгахъ ужь показываютъ. Иди за нами", говорятъ. "Куда", спросилъ я ихъ?-- "Служить вольной волюшкѣ да своей башкѣ, да нашему атаманушкѣ",-- Что, думаю, анъ и въ самомъ дѣлѣ,-- дѣваться вѣдь некуда, а какъ поймаютъ меня власти, такъ все одно въ острогѣ насидишься... Подумалъ, подумалъ, да и пошелъ съ ними по камышамъ. Явился къ атаману. А атаманъ сейчасъ и къ присягѣ меня.-- Присягаешь, говоритъ -- "присягаю" говорю. Онъ сейчасъ велѣлъ помолиться на всѣ четыре стороны, а потомъ я и сталъ присягать, говоря за нимъ: "присягаю не щадить живота моего за атамана и товарищей; попадусь въ полонъ -- никого не выдавать; будутъ бить -- стану молчать; будутъ истязать -- стану молчать; рѣзать будутъ -- буду нѣмъ, какъ рыба; а нарушу присягу -- быть мнѣ убиту, какъ собакѣ". И въ ту же ночь послалъ онъ меня на ватагу лошадь для себя украсть. Нечего было дѣлать, пошелъ на ватагу, укралъ лошадь. А потомъ ѣду на ней по степи да и думаю: за что-то меня Господь наказалъ... Сдѣлался я теперь изъ честнаго человѣка и бродяга, и воръ, и разбойникъ. Думаю такъ-то, а ночь была тихая, хоть бы травой-ковылемъ колыхнуло гдѣ. И вспомнилась мнѣ тутъ родная сторонушка, мать, что осталась одна одинешенькая; вспомнилась ночь подъ Усольемъ, что сгубила навѣкъ меня, жену и ребенка: и такъ засосала тогда тоска сердце, такъ стало тяжко, что легъ бы кажись въ сыру землю, да такъ бы и расшибся въ степи нѣмой. И ужь хотѣлъ-было свернуть я тогда со степи на Астрахань, хотѣлъ-было и повиниться во всемъ начальству, да какъ вспомнилъ опять, что не спасетъ меня повинная, и все одно не видать мнѣ матери, а быть въ острогѣ да въ Сибири, такъ пріударилъ лошадь и очутился въ станѣ. А въ станѣ поднесъ мнѣ атаманъ " тетку воеводишну", попросту водку; да и захмелѣла съ горя моя голова до слезъ... Но и тутъ недолго пришлось погулять: скоро и новая бѣда настигла. Такъ ужь по пословицѣ -- одна бѣда никогда не идетъ, а всегда и другую ведетъ, пожили мы и въ степи у Волги лѣто, промышляли чѣмъ Богъ послалъ, а тутъ, слышимъ, наряжены изъ Астрахани воинскія команды, стерегутъ они насъ повсюду. Атаманъ порѣшилъ-было перебраться на Донъ, да тамъ и промышлять зимой; и только добрались мы было до Камышинки, а тутъ, какъ нагрянутъ на насъ казаки, какъ пошла свалка, такъ только два изъ насъ и спаслось; а то всѣхъ перевязали, а потомъ заковали да и въ Астрахань. Тѣмъ вотъ и кончилась моя вольная волюшка. Хотѣлъ-было атаманъ выручить насъ изъ астраханскаго острога, видали мы его какъ проходили черезъ базаръ; и пѣлъ онъ бывало подъ острогомъ Лазаря, да не удалось ему,-- попалъ и самъ въ острогъ.
-- Теперь ужь сорокъ лѣтъ прошло, какъ не видалъ я Астрахани...
-- А вонъ, вишь ты, Успенскій соборъ показался.-- И старикъ указалъ на синеватое, едва замѣтное пятно, виднѣвшееся вдали на горизонтѣ. Это дѣйствительно была Астрахань. На Волгѣ стали чаще встрѣчаться пароходы, различные суда, баржи, по воложкамъ шныряли лодки, въ сторонѣ курился дымокъ и виднѣлись калмыцкіе улусы, а стая птицъ -- баклановъ, пеликановъ, лебедей, карагатокъ и другихъ съ крикомъ и шумомъ летали и плавали на каждомъ шагу.
-- Ишь, пеликаны-то какъ кружатся въ воздухѣ и кричатъ,-- будетъ, стало быть, къ ночи моряна,-- замѣтилъ старикъ; и тутъ же разсказалъ рыбацкую примѣту, что если кружатся и кричать пеликаны, то будетъ моряна или сильный вѣтеръ съ моря, а если прямо и тихо они летятъ, то будетъ хорошая погода.
Но пароходъ -- рѣчной, въ море ему не идти,-- туда идутъ другіе пароходы; и онъ ужь у пристани.
На пристани толпа народу. Вездѣ по берегу раздается крикъ и шумъ; снуютъ военные матросы, снуютъ солдаты, бѣгаютъ дѣти, стоятъ извощики; вездѣ навалены по берегу тюки и бочки, а подальше отъ нихъ кучи фруктъ, кучи арбузовъ, винограда; и повсюду разносится тяжелый запахъ рыбы, смолы, дегтя, каменнаго угля, дыма и копоти. Вездѣ визжатъ торговки, визжатъ свистки отходящихъ и приходящихъ пароходовъ; а тамъ изъ отворенныхъ оконъ трактира доносится пискливая шарманка, трактирный органъ; слышится съ ними же рядомъ крикливая грузинская зурна, и тутъ же русская разудалая: "Внизъ да по матушкѣ", и еще какая-то цыганская пѣсня, и вой арфистки. Слышится на пристани и татарскій, и калмыцкій говоръ; стоятъ, точно задумавшись, у товаровъ своихъ апатичныя персіяне, армяне; и тутъ же рядомъ съ ними киргизы съ верблюдами, а затѣмъ туркмены и кавказскіе горды, и малороссіяне, и рязанцы, и владимірцы,-- всѣхъ судьба тутъ свела. Гдѣ говорятъ о киргизскихъ степяхъ, гдѣ о Гунибѣ и Дербентѣ, гдѣ о Тюкъ-Караганѣ, о Бирючей косѣ, а гдѣ и о морскихъ шкунахъ, о Персіи; и все это сливается въ одинъ нескладный хоръ; и все это ясно говоритъ вслѣдъ за старикомъ, что Астрахань -- это ярмарка: здѣсь конецъ русской великой рѣки Волги, и начало моря и путь въ Азію.