-- Нѣтъ, изъ Покровскаго я на Елтонъ пошелъ, да на Елтонѣ лѣто и выжилъ. Тогда вѣдь Покровцы все еще солевозчики были. Соль съ Елтона на два тракта возили -- на Покровское и на Никольскую пристань. Покровцы меня и направили на Елтонъ. И много тогда на Елтонѣ народу было,-- тысячъ до двухъ. А на Елтонъ хоть-бы и вдвое еще добавить народу, такъ и то мало. Соли и дна не видать. Разъ стали какъ-то рыть, чтобы до конца дорыться,-- рыли, рыли, да до того дорылись, что ужь и желѣзо стало ломаться отъ соли, и рыть стало нечѣмъ. На Елтонѣ только и работаютъ въ одномъ уголкѣ, а со всего Елтона соли на весь-бы крещеный людъ хватило. Страсть, что за сила. Лѣтомъ, въ жаркіе дни, такъ и плаваетъ по озеру рапа, точно ледяная кора какая, а вѣтеръ подуетъ и сядетъ эта рапа на дно; а когда солнце заходитъ, озеро отъ этой рапы точно золото блеститъ. Калмыки,-- тѣ такъ и зовутъ его "Алтанъ-Норъ", т. е. "Золотое озеро". А много этихъ озеръ по степи, всюду они,-- и маленькія и большія, да и землю начнешь рыть, такъ и тутъ соленая вода. А иногда, въ одномъ мѣстѣ роешь -- соленая вода, а тутъ сажени за двѣ, за три смотришь и прѣсную холодную отыщешь. Чудо-что!... Въ степи повсюду нарыты для скота колодцы съ прѣсной водой, копанями называются. Не будь ихъ, бѣда-бы была. Помню, какъ пошелъ я тогда съ Елтона въ Астрахань, много въ степи горя перенесъ. Вышли мы изъ Елтона втроемъ, а въ Астрахань только я одинъ и попалъ, и то спустя годъ.

Сначала, первые три дня, ничего было, а потомъ, чѣмъ дальше въ степь, все хуже и хуже пошло. Идешь бывало, да только и видишь, что небо синее надъ тобой да степь голая; и точно выжженная: ни кустарника, ни деревца, ни рѣчки... Блестятъ повсюду, словно льдомъ покрытые, солончаки, торчатъ кое-гдѣ бабы, истуканы каменные, попадаются курганы, развалины старинныя; и не слыхать кругомъ и не видать ничего больше. Только вихри и шевелятъ степь. А вихри страсть какіе бываютъ. Пронесется иной, что твоя шайка разбойническая. Зимой въ этихъ вихряхъ и люди, и цѣлые табуны гибнутъ,-- ихъ тогда буранами называютъ. Сначала буранъ идетъ, и не знаешь, что это за силища такая.... Идетъ, точно подкрадывается, сбиваетъ снѣгъ помаленьку въ сугробы, а тамъ дальше, смотришь, сугробы все ростутъ и ростутъ, а вѣтеръ дѣлается все крѣпче да крѣпче... Лошади и скотъ, какъ почуютъ этотъ вѣтеръ, такъ и станутъ противъ него, чтобы вѣтеръ волосъ значитъ не подымалъ и чтобъ не зазябнуть отъ него. И иной разъ буранъ такъ помаленьку и стихнетъ, а не то, какъ начнетъ онъ крутить эти сугробы, какъ начнетъ подымать снѣгъ все выше да выше, и разбушуется такая страсть, что и солнце затмится, и глаза начнутъ слѣпнуть,-- не видать ничего, и съ ногъ сбиваетъ, а подъ-конецъ и звѣри, и люди становятся точно шальные. Теряютъ они слѣдъ и дорогу, бѣгутъ куда попадя, блуждаютъ по цѣлымъ суткамъ; и одни попадаютъ въ пропасти и убиваются, а другіе падаютъ безъ силъ и замерзаютъ. Лѣтомъ тоже страшные вихри крутятъ по степи.

-- Разъ какъ-то,-- шли мы тогда съ Елтона -- насъ чуть-чуть было не закрутилъ въ степи вихрь. Только-что уставили мы котелокъ и стали кашу варить, а товарищъ-то и говоритъ намъ:

-- Братцы, гляньте-ка, курганъ двигается...

-- Что за напасть, думаемъ... Глянули, анъ и вправду двигается. А курганъ-то большой, но крутитъ его и подымается отъ него сѣрое большое облако, да такъ столбомъ прямо на насъ и валитъ. Въ аулахъ, какъ идетъ такой вихрь, тамъ татары сейчасъ же на коней и къ табунамъ,-- табуны отгонять, а татарки съ дѣтьми бѣгутъ въ кибитки и прячутся... Намъ же, куда было дѣваться; отбѣжали въ сторону, прилегли къ землѣ; а песчаная стѣна такъ, слышимъ, и крутится подлѣ насъ, такъ отъ нея словно изъ печи жаромъ и пышетъ; но подошла близко, да вдругъ и повернула сразу въ сторону, и только пескомъ горячимъ осыпала, да котелокъ съ кашей унесла.

-- Пробѣжитъ такимъ порядкомъ въ степи этотъ вихрь буйный, и снова станетъ степь точно мертвая. Лежатъ поперегъ дороги змѣи, точно плети, прошуршитъ иной разъ бурьянъ или полынь заколышется,-- такая трава горькая; и идешь, цѣлый день -- идешь, и хоть бы что живое попалось. Такъ дней пять въ степи мы тогда томились. Въ послѣдніе же дни и съ дороги спутались. Стала насъ жажда одолѣвать; ночь цѣлую росу съ травъ собирали, а день настанетъ, дикихъ козъ по степи ищешь да зайцевъ... Маялись, маялись, да и рѣшили подъ-конецъ свернуть со степи на Волгу и направиться на Царицынъ или на Дубовку. И какъ завидѣли, помню, Волгу, такъ и жажда, и голодъ -- все прошло; и не замѣтили, какъ вмѣсто деревни на какое-то пепелище натолкнулись. Одни избы разрушены, другія срыты; тамъ по улицѣ лежатъ разбитыя бочки, въ другомъ мѣстѣ горшки, сундуки,-- и ни живой души нигдѣ. На другой день приплыли изъ Дубовки казаки и разсказали намъ, что за полдня до насъ нашли на эту деревню киргизы, разграбили и увели всѣхъ въ плѣнъ. Тогда это часто случалось; на Елтонѣ не разъ и работать поэтому не работали, а въ степи только и разбойничали калмыки да киргизы. Случалось грабили они рыбацкія ватаги и рыбаковъ на Волгѣ,-- никому отъ нихъ житья не было, а Покровскіе да Никольскіе малороссіяне пуще всѣхъ страдали.

-- Вотъ по этимъ самымъ степямъ они и теперь гоняютъ табуны и кочуютъ;- но теперь ихъ и слыхомъ-то не слыхать, такъ присмирѣли и притихли.

-- Да, на Волгѣ тогда не то было,-- Волгу и не узнаешь совсѣмъ... Тогда свистки разбойническіе слышались, а теперь пароходы свистятъ... Тогда и казаки-то волжскіе дѣлились на воровскихъ и служивыхъ, а теперь ни киргизъ, ни калмыкъ нѣтъ воровскихъ или разбойниковъ,-- всѣ смирились. Да и Волга-то самая не та уже стала. Какъ вспомню ту весну, въ тотъ годъ, что съ Елтона пришелъ къ рыбакамъ подъ Царицынъ, вспомню какъ разлилась Волга чуть не на сто верстъ, и какъ закипѣла рыба по ней, тучами идя изъ моря,-- вспомнится мнѣ теперь это время, то, право, иной разъ не вѣришь и памяти. Правда, велика Волга и теперь, обильна она той же рыбой, да все ужь не то. Тогда,-- спала вода, такъ по берегамъ, да по лугамъ цѣлыми грудами валялась рыба; и не только звѣри и собаки, но и птицы-то, и тѣ одни глаза изъ нея выклевывали. А ребятишки руками рыбу бывало ловятъ. Да и бездна же по веснѣ шло этой рыбы. Теперь вонъ забойки или учуги, т. е. заборы поперегъ устьевъ ставятъ, чтобъ больше наловить; теперь на крючья ловятъ, да только пугаютъ рыбу и портятъ ее, а прежде не знали, куда дѣваться съ рыбою,-- сѣти отъ нея рвались, а рыба такъ и валялась повсюду, и только гнила да ржавела. При мнѣ разъ поймали въ Царицынѣ бѣлугу, да такую чудовую, что нонѣ и не видалъ никто такихъ -- сажени въ три была. Теперь бы только дивились на нее, и цѣны бы не знали, а тогда приволокли ее къ коменданту, а комендантъ выслалъ рыбакамъ полведра водки, да на томъ и спасибо; и благодарны рыбаки остались. А теперь вонъ и не велика бѣлуга, а сотнями цѣнятъ. Да нынѣ вонъ и бѣшанку за рыбу считаютъ: и на Волгѣ, и въ Россіи какъ селедку ѣдятъ, а прежде народъ сказывалъ, что сбѣсишься, когда станешь ее ѣсть. А и вправду рыба эта точно бѣшанная. Какъ идетъ вверхъ по Волгѣ, такъ изъ воды и прыгаетъ, и крутится по водѣ, и чѣмъ дальше, и чѣмъ выше идетъ, все болѣ и болѣ тощаетъ, и отощавшая, да закрутившаяся, такъ иной разъ и дохнетъ поверхъ воды. По веснѣ идетъ изъ моря она первая; съ ней же идетъ и, бѣлуга, которая ее пожираетъ. А прожора -- эта бѣлуга. Сказываютъ, что находили въ ней иногда трупы человѣческіе, а камни и всякая дрянь зачастую попадаются. Прожора также и сомъ. Но сомъ да щука -- тѣ такъ хищными рыбами и считаются. Сомъ -- тотъ икру очень любитъ. Бѣлуга, когда стережетъ отъ него икру, такъ, чтобъ напугать его, все ртомъ хлопаетъ. Досталось и мнѣ ловить сомовъ. Да разъ какой случай былъ. Выѣхали мы съ рыбакомъ рано утромъ на челнѣ. Я сидѣлъ на кормѣ, а рыбакъ бросилъ снасть. Направили мы челнъ на самые глубокіе заводи, на ямы, на омутъ, гдѣ сомы только и живутъ. Крючья спустили, и только хлопнулъ рыбакъ клокушей,-- а клокуша -- это такая хлопушка, что какъ хлопнешь, то словно лягушка квакнетъ,-- хлопнулъ онъ этой клокушей, и въ ту жъ, минуту челнъ нашъ наклонился на одинъ бокъ. А, вотъ онъ разбойникъ, попался,-- крикнулъ рыбакъ, и, втащивъ въ лодку порядочнаго соменка, ударилъ его раза два весломъ по головѣ. Сдѣлавши такой починъ, отправились дальше. Словили еще двухъ, потомъ еще, и забрались затѣмъ въ такую глушь по воложкѣ, что только сомамъ и житье тамъ. Приготовились, стали со снастями по воложкѣ спускаться; но не проѣхали и сотни саженъ, какъ одна изъ бичевокъ вытянулась въ струну, а челнъ и зашатался. Рыбакъ дернулъ за бичеву, но бичева не сдалась; я хотѣлъ помочь, а сомъ, какъ рванетъ, какъ замечется словно бѣшеный, а потомъ какъ хватитъ круто въ сторону, челнъ-то перевернулся, а мы съ рыбакомъ и въ воду. Доплыли до берегу, сняли съ себя платье, и догнали челнъ чуть ужь не за версту. Стоитъ онъ, смотримъ, въ заводи, доплыли до него, а сомъ все-еще его держитъ и дергаетъ; но повозились еще часъ, другой надъ этимъ сомомъ, измучили его, онъ какъ бревно и всплылъ на воду. Вотъ какіе сомы бываютъ; а рыбакъ тогда мнѣ сказывалъ, что еще бойчѣе есть, а иные и въ сажень, и въ полторы попадаются.

А страшное, да мудреное и рыбацкое дѣло. Все вѣдь тоже надо знать, и на все надо умѣнье да снаровка. Рыбакъ на Волгѣ круглый годъ работаетъ. Какъ вскроется ледъ, такъ сейчасъ идетъ рыба въ Волгу изъ моря икру метать. Сперва идетъ бѣшанка, вобла, а съ ними и бѣлуга, затѣмъ щука, лещъ, судакъ, а потомъ севрюга, сомъ, далѣе же осетръ, и рыбаки только успѣвай тогда снасти закидывать. Вымечетъ же рыба икру, то снова скатывается въ море, и тогда зовется покатною. Съ Ильина дня опять идетъ частиковая; т. е. лещъ, судакъ, вобла, красноперка, окунь, карась; а въ августѣ снова красная, т. е. бѣлуга, севрюга, осетръ и стерлядь. Тутъ она ложится на зиму въ ямы; а только покроется льдомъ Волга, какъ опять явится бѣшанка. Зимой же багрятъ рыбу и ловятъ подо льдомъ. Рыбакамъ только и отдыхъ, что жаркіе лѣтніе іюльскіе дни; да и тутъ, правду сказать,-- то приготовляютъ они сѣти, то чинятъ невода, лодки,-- все въ работѣ. У нихъ и женщины, и дѣти работаютъ. Одни чистятъ рыбу, другіе солятъ, тѣ сушатъ, тамъ опять вялятъ, коптятъ, вытапливаютъ жиръ, а то вынимаютъ икру, визигу, клей -- много всякой работы. Прежде на рыбацкихъ ватагахъ весело бывало.

-- Помню я ловецкій праздникъ -- Троицынъ день. И дѣвушки и парни -- всѣ разряжены, а лодки убраны флагами, лентами, и вся Волга покрыта народомъ. Гдѣ, смотришь, на ватагѣ перегоняются на лодкахъ, гдѣ съ пѣснями плывутъ,-- просто глядѣть любо. Теперь ловцы тоже чтутъ этотъ праздникъ; да что теперь?-- теперь въ кабалѣ рыбаки, они вѣчно въ долгу у хозяина, и всѣ они какъ крѣпостные: закабалены деньгами богачей; теперь и самая-то Волга вся на откупу.