Мы сказали выше, что не изучение истории и не знакомство с политическим бытом других государств определили воззрения Макиавелли, а исключительно наблюдения над политической жизнью Италии. Эта же политическая жизнь, как мы сейчас показали, должна была поразить его своей неустойчивостью и теми постоянными переворотами, во главе которых стояли отдельные выдающиеся личности. Неудивительно поэтому, что он сводил все явления общественной жизни к свободной деятельности людей, т. е. к такому фактору, который бросался ему всего резче в глаза и влияние которого на государственную жизнь было для него всего яснее, всего осязательнее. И, рассуждая об отдаленных эпохах, о возникновении государств и религий, Макиавелли объясняет все эти явления теми причинами, которые на его глазах обусловливали собою перевороты в государственной и религиозной жизни Италии. Рассуждая о Нуме, в котором он видит основателя римской религии, ему рисуется Савонарола, говоря об основателях государств Моисее, Тезее, Кире, Ромуле, он думает о Цезаре Борджиа, Франческо Сфорца. Он не замечает различия в исторических условиях и убежден, что люди древности действовали точно так же, как и те государственные мужи, мотивы и цели деятельности которых он изучил вблизи. Как миланское герцогство и княжество в Романье были творениями Франческо Сфорца и Цезаря, так и римское государство, по воззрению Макиавелли, не что иное, как искусственное учреждение, созданное личной деятельностью Ромула. Как Савонароле удалось воодушевить флорентийцев своею проповедью и сделать их послушными орудиями своих реформаторских начинаний, так точно и Нума ввел религиозные обряды, дисциплинировавшие римлян и положившие основание тем добрым нравам, которые послужили твердой опорой римскому государству. Все различие между организаторской деятельностью Ромула и Цезаря сводится лишь к тому, что первый действовал самостоятельно, второй же был обязан своим возвышением чужому оружию и счастливому стечению обстоятельств. Различие же между Нумою и Савонаролою заключается лишь в том, что первый взялся за свое дело умнее и опирался на военную силу, созданную Ромулом, второй же выступил невооруженным пророком и хотел воздействовать на людей не силою оружия, а силою убеждения.
Итак, Макиавелли, рассуждая о государстве и религии, имеет в виду политические условия своего времени и объясняет происхождение государств теми же самыми причинами, которые на его глазах обусловливали собою возникновение политических тел, т. е. деятельностью отдельных передовых людей. Так складывается основное положение его учения, которое гласит: свободная деятельность людей создает государства и религии, ею держатся все государственные и религиозные учреждения, она направляет общественную жизнь и является причиною всего того, что не физическая природа.
Если свободная деятельность людей, по Макиавелли, -- главный фактор государственной жизни, то его взгляд на природу человека должен был иметь решающее влияние на его философскую доктрину. Мы показали выше, что этот взгляд сложился у него еще тогда, когда он был всецело поглощен практической деятельностью. В своих посольских донесениях он неоднократно повторяет, что люди действуют не иначе как под напором своекорыстных влечений, что они лишены всякого нравственного чутья, и что единственным мотивом их деятельности служит личная выгода.
Если же такова, по воззрению Макиавелли, природа человека, то он и не мог верить в самобытность нравственных начал и должен был объяснить возникновение нравственных понятий и качеств людей влиянием внешней обстановки. В первом политическом трактате, написанном им в 1503 г., он выражает мысль, что природа людей не меняется, и что их страсти и влечения остаются те же, на какой ступени исторического развития они бы ни стояли. Путешествуя же по Германии и Франции, он обратил особое внимание на народные нравы и, читая Ливия, с особенным тщанием собирал свидетельства о гражданских добродетелях римлян. Мы знаем также, что в испорченности итальянских нравов Макиавелли видит главный источник бедствий, постигших его отечество. Сравнивая нравы итальянского народа с нравами французов, немцев и римлян, Макиавелли заметил, что нравственный склад этих народов далеко не одинаков. Если же природа людей не меняется и если страсти и влечения людей были в древности такими, какими мы их наблюдаем в наше время, если ни историческое прошедшее, ни климатические условия, ни принадлежность к тому или другому племени или национальности не имеют влияния на нравственный склад народа, то различие в нравах итальянцев, французов, немцев и римлян Макиавелли мог отнести лишь на счет различия в государственном быте этих народов.
Как политическое учение Макиавелли есть не что иное, как ответ на вопрос, как должно быть устроено государство, чтобы оно не страдало теми недугами, которыми заражен политический строй Флоренции, так и содержание его учения о нравственности определяется его воззрением на причины нравственной испорченности итальянского народа.
Мы привели выше место из "Storie", в котором Макиавелли рисует нам растление итальянских нравов и вместе с тем указывает на причины этого явления. Из этого места видно, что Макиавелли объясняет испорченность нравов флорентийского народа условиями его политической жизни. Испорченность эта, по его воззрению, обусловливается тем, что индивидуальные интересы преобладают над общественными, что эгоизму и личному произволу дан слишком широкий простор, что граждане руководятся не интересами общего блага, а соображениями личной пользы, что они не признают над собою авторитета каких бы то ни было нравственных начал, которые сдерживали бы их своекорыстные страсти и влечения. Мы знаем из истории, что в этом действительно заключалась нравственная испорченность итальянского народа в эпоху Возрождения. Все те объективные начала, перед которыми склонялся человек Средних веков, рушились, и эмансипированная личность в сознании своей силы расправляет свои крылья и сбрасывает все те оковы, которые сдерживали ее свободный полет. В Средние века отдельный человек не выступал из пределов общины или корпорации; вся его жизнь и деятельность вращались в рамках того союза, к которому он принадлежал по рождению; его общественную деятельность регулировала корпорация; в своей частной обстановке он следовал унаследованным традициям и преданиям. Его семейные нравы, его частная жизнь находились под контролем общества; субъективному суждению, личному произволу, свободному почину места не было; за человека мыслила и действовала корпорация, он мыслил ее мыслями, жил ее жизнью. С распадением же феодального быта, с развитием торговли и промышленности, с возникновением республик и тираний, установивших гражданское равенство, итальянец эпохи Возрождения освобождается от всех тех стеснений, которые сдерживали его личное суждение и свободу деятельности. Традиции и предания не могли более определять порядка его жизни и образа его мыслей, ибо исчезли те союзы, которые определяли их и передавали от поколения к поколению. Он не находил более опоры в корпорации, он стоял на собственных ногах и должен был личной энергией прокладывать себе дорогу в жизни. Общество расчленялось теперь не по сословиям, а по классам и по политическим партиям. Неимущий мог сделаться имущим, приверженец побежденной ныне фракции мог сделаться завтра главою господствующей партии; гражданин, живший в скромной обстановке, мог подняться с низшей ступени общественной лестницы на высоту, которая обеспечила ему власть и влияние. Вождь шайки разбойников мог собрать вокруг себя отважных бойцов и, увеличивая число своих сподвижников, стать во главе сильного войска и насилием пробить себе путь к власти. Положение лица в обществе определяют ни рождение, ни принадлежность к тому или другому сословию, а исключительно, как выражается Макиавелли, счастье и личные способности. Кондотьери мог сделаться королем (Сфорца), монах стать во главе правительства (Савонарола), богатый купец держать в своих руках судьбы одного из могущественнейших городов Италии (Медичи). И эти владыки, сами вышедшие из народа, окружают себя государственными мужами, художниками, учеными, писателями, поэтами, которые были такого же темного происхождения, как и они, но которые сумели своими талантами завоевать себе положение в обществе. Тиран, который занимал престол не по закону, положение которого в государстве было лишено всяких легальных основ, должен был прибегать к хитрости, обману и насилию, чтобы власть не ускользнула от него и чтобы какой-нибудь ловкий соперник не перехитрил его. Но не только в тираниях, но и в республиках государство держалось не столько законами и учреждениями, сколько ловкостью той партии, которая заправляла делами республики, или, вернее, того вождя, который стоял во главе этой партии. И для этих вождей законы служили лишь ширмами, которые должны были скрывать от народа их настоящие планы и намерения. Козимо Медичи, этот разбогатевший купец, стоял вне правительства, а на самом деле был главой флорентийского правительства. И вокруг этого солнца вращается целый ряд мелких планет, людей, сумевших завоевать себе положение в обществе или своим богатством, или своими талантами. Все они чувствуют, что стоят не на твердой почве, и что новый государственный порядок может вытеснить их в ряды тех, которых они теперь притесняют. Воспользоваться своим положением, жить, пока живется, и держать ухо востро, -- вот тот кодекс правил, который определяет и направляет их деятельность. А те, которые стоят вне правительства, точат кинжалы, заготовляют яд, интригуют, составляют заговоры и ждут лишь нового взрыва, чтобы ворваться в те дворцы, в которых пируют их враги {324* Ср.: Burkhard. Cultur der Renaissance in Italien. Гл. I.}.
Эта неустойчивость государственного строя, лишенного всяких легальных основ, это отсутствие объективных начал, которые указали бы каждому свое место в обществе, это неуважение к существующему порядку, этот произвол отдельных выдающихся личностей, их клевретов и сподвижников, эта погоня за почестями и богатствами - все это вместе взятое раскрывает, с одной стороны, широкий простор развитию личности, придает ей уверенность в своих силах, изощряет индивидуальные способности, но, с другой стороны, узаконяет эгоизм, разнуздывает страсти, порождает в людях пренебрежение чужими интересами и всеми теми благами, которые не служат наслаждениям минуты.
Для нас эпоха Возрождения в Италии - то богатое талантами время, когда впервые зарождается современный человек, когда свободное исследование рассеивает мрак средневекового невежества, когда писали и создавали свои бессмертные творения Петрарка, Буаналекки, Рафаэль, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Тициан, Макиавелли, Гвиччардини. И мы признаем во всестороннем развитии личности источник той богатой и разнообразной культуры, плодами которой мы не перестаем наслаждаться. Темные же стороны индивидуализма, которые отразились на общественном и политическом быте того времени, отступают для нас на второй план. Макиавелли же относится к последствиям индивидуализма совершенно наоборот.
Наука и искусство процветали при дворах тех тиранов, в которых Макиавелли видел угнетателей итальянского народа; их умели ценить кондотьери, эти апостолы политического коварства; им покровительствовали Козимо и Лоренцо Медичи, виновники политического рабства Флоренции; они служили утехою папам, которые внесли смуты и раздоры в Италию; ими гордились те богачи и вельможи, про которых Макиавелли говорит, что в них не было и искры любви к отечеству. И поэты и художники были плохими патриотами, равнодушными к судьбам своего отечества; они льстили сильным мира сего, потакали их прихотям, развлекали их в часы досуга. Макиавелли, внимание которого всецело поглощено политическими судьбами отечества, признавал добром лишь то, что содействует государственному благу, и злом все то, что ему противоречит. Неудивительно поэтому, что наука и искусство в его глазах высокой цены не имели. Говоря о людях, заслуживающих похвалы, он ставит на первое место учредителей религий, на второе основателей республик и королевств, на третье полководцев, последнее же место занимают люди науки {325* Discorsi. Кн. I. Гл. 10.}. В своей "Истории Флоренции" Макиавелли говорит: "Мудрецы заметили, что науки следуют за военными успехами, и что полководцы предшествуют философам. Когда хорошо организованное войско одержало победу, а победы обеспечили мир и покой, тогда наступает благородная праздность, и нет праздности, которая могла бы ослабить воинственный дух под более благовидным предлогом, как та праздность, которая состоит в занятиях науками. Это понял Катон, когда афиняне отрядили в Рим в качестве посланников философов Диогена и Карнеада. Заметив, что римское юношество с удивлением стало прислушиваться к их речам, и поняв то зло, которое могла породить эта благородная праздность, Катон распорядился, чтобы ни один философ не имел доступа в Рим" {326* Storie Florentine. Кн. V, § 1.}. Выше же мы показали, что Макиавелли в "Storie" не обращает никакого внимания на развитие наук и искусств и ни единым словом не упоминает о тех именно сторонах культурной жизни Флоренции, которые имеют для нас такой высокий интерес. Если Макиавелли не умеет ценить значение наук и искусств и если он рассматривает влияние индивидуализма лишь настолько, насколько он отразился на политическом и общественном быте его отечества, то неудивительно, что он заметил лишь дурные последствия эмансипации личности и видел в отсутствии всяких объективных начал, которые сдерживали бы свободу суждения и действия, источник всех тех пороков, которые истощили его отечество. Выходя из этого убеждения, он развивает в своих сочинениях мысль, что лишь то государство прочно и счастливо, в котором эгоизм и личный произвол отдельных граждан сдержаны условиями государственной жизни, воспитавшими в людях страх Божий, уважение к законному порядку, преданность государству и любовь к отечеству.
Итак, основные положения Макиавелли, выясняющие нам его воззрения на происхождение и сущность морали, на воспитательную задачу государства и на те условия, которые благоприятствуют развитию гражданских добродетелей, суть, во-первых, последствия его взгляда на природу человека, сложившегося в течение его долголетней общественной деятельности, во-вторых, результат его наблюдений над испорченностью итальянского народа и его размышлений над причинами этой испорченности.