Если в "Discorsi" Макиавелли указывает на тот путь, следуя по которому Флоренция может приобрести свою прежнюю силу и могущество, то в "Storie" он объясняет нам тот исторический процесс, который довел ее до политического бессилия. "История Флоренции" Макиавелли не что иное, как история той болезни, которая истощила его отечество. Обо всем том, чему Флоренция была обязана своим величием, что сделало из нее центр умственной жизни Италии и носительницу итальянской культуры в эпоху Возрождения, обо всем этом Макиавелли умалчивает в своей "Истории Флоренции". Он нигде не говорит об экономической жизни своего родного города, об его промышленности и торговле, о процветавших в ней науках и искусствах. Все его внимание поглощено политической жизнью, и вся его "История Флоренции" сводится к истории ее военных неудач и борьбы партий. Итак, куда бы Макиавелли ни обращал свой взор, что бы он ни исследовал, о чем бы он ни говорил, всегда и везде он преследует лишь одну цель -- раскрыть причины тех недугов, которыми страдал его родной город, и изыскать те средства, которые могли бы излечить его от этих недугов. К исследованию политической жизни неитальянских государств он прилагает мерило, которое сложилось у него под влиянием той политической обстановки, среди которой он жил и действовал; и путешествуя по Германии и Франции, и изучая Ливия, кругозор его наблюдений не расширяется, и он остается в политической атмосфере своего родного города. Плебеи и патриции для него не что иное, как popolo mi-nuto и popolo grosso96) Флоренции; французский парламент не что иное, как учреждение, имеющее целью умерить властолюбие дворян; в Цезаре он узнает Козимо Медичи, в Аппии Клавдии -- итальянского тирана.
III
Как и при каких условиях сложились философские воззрения Макиавелли
В предшествующем отделе мы показали, как сложилась политическая доктрина Макиавелли, на следующих же страницах мы хотим объяснить генезис его философских воззрений.
Разбирая посольские донесения флорентийского секретаря, мы уже имели случай заметить, что Макиавелли никогда не рассматривает исследуемых им явлений вне связи с окружающими их условиями и всегда видит в отдельном явлении необходимое звено в общей цепи причин и следствий. Рассматривая частный случай, он всегда восходит к общим причинам и старается занять такую точку зрения, которая позволила бы ему отнестись объективно к этому частному случаю и приложить к нему не случайное, а более общее мерило. Благодаря такому способу разрешения отдельных случаев из практической жизни, теоретическая мысль Макиавелли изощрялась, и у него постепенно складывались те основные философские воззрения, которые являются необходимым предположением для разрешения отдельных вопросов практической политики. Но эти философские вопросы не интересуют Макиавелли сами по себе, он задумывается над ними лишь по поводу подлежавших его разрешению политических проблем, и они должны служить ему лишь точками опоры при обсуждении отдельных вопросов политического искусства.
Одно из первых дошедших до нас писем Макиавелли {315* Письмо от 8 мая 1498 г.}, написанное им еще до поступления на государственную службу, свидетельствует, что он по самому складу своего ума был скептиком и трезво и беспристрастно относился к окружавшим его явлениям. В этом письме Макиавелли передает содержание проповедей Савонаролы97) и рассказывает нам, как этот ловкий доминиканец, дабы нагнать страх на своих противников, называл их орудиями дьявола, себя же и своих приверженцев -- служителями Бога, сила и число которых растет в борьбе с притеснителями и гонителями. В заключение Макиавелли замечает: "Когда синьория заступилась за Савонаролу пред папою, и он заметил, что ему нечего более бояться своих противников, тогда он переменил свою тактику. И так как он не считал более нужным поддерживать единение в своей партии страхом перед грозящим ей будто бы политическим рабством, то он перестал говорить о тиранстве и порочности своих врагов и старался вооружить всех против папы и его посланников. Он говорил о нем все то, что только можно сказать о безбожном человеке, и лгал что ни есть мочи" {316* Там же.}. Макиавелли видит, таким образом, в Савонароле не убежденного проповедника, не боговдохновенного человека, а ловкого и хитрого политика, морочащего толпу и пользующегося своим влиянием и даром слова для проведения своих планов. Это замечательное письмо показывает, что Макиавелли вступил на поприще общественной деятельности трезвым наблюдателем, свободным от всяких увлечений и предвзятых мнений. Его ум был белым листом бумаги, не исписанным ни общественными, ни религиозными предрассудками: те наблюдения и впечатления, которые он испытал в течение своей долголетней служебной деятельности, могли отпечатлеваться на этом неисписанном листе, не перемешиваясь никакими посторонними элементами. Макиавелли рассматривал наблюдаемые им явления такими, какими они представлялись ему в действительности, между его проницательным оком и объектами его наблюдений не существовало никакой посредствующей среды, которая помрачала бы его взор и окрашивала бы ложным цветом предметы его исследования.
Его трезвый ум был недоступен иллюзиям. Он был враг всякой лжи и сторонился ее и тогда, когда она могла скрыть от него всю отвратительную наготу действительной жизни и хоть на время рассеять его тяжелые думы. Макиавелли не принадлежал к тем счастливым натурам, которые умеют отвлекаться от окружающей их обстановки и создать себе мирок, до которого бы не доносились стон и плач, оскорбляющие их нежный слух и нарушающие их душевное спокойствие. Макиавелли не искал этого спокойствия, напротив: он боялся и избегал его. Когда обстоятельства принудили его покинуть общественную службу, он мучается своей бездеятельностью, и тишина деревенской жизни тяготит его. Он жаждет тех тревог и треволнений, которые пугают других. Страдать страданиями своего народа, радоваться его радостями было потребностью его души. То, что для других душевное спокойствие вдали от мирской суеты, то было для Макиавелли общественная жизнь; то, что для других семейный очаг, убаюкивающий их в мирный и безмятежный сон, то была для Макиавелли общественная площадь. А человек, который смотрит действительности прямо в лицо, который стоит среди своего народа и не затыкает ушей, когда он зовет о помощи, для такого человека иллюзий не существует, для него эта жизнь -- тернистый путь, и этот мир -- не лучший из миров, а мрачное поле брани, пропитанное потом и кровью несчастных жертв, обессилевших в отчаянной борьбе за существование. Макиавелли не принадлежал к тем убогим духом, которые в сознании своего бессилия сторонятся борьбы с жизнью, но он и не принадлежал к тем сильным духом, для которых эта сила -- источник духовных наслаждений, отвлекающих их от суеты мирской и скрывающей от их взора людские страдания. Макиавелли был поэтом, но не тем поэтом, который "рожден для вдохновенья, для песен сладких и молитв". Как его исследующая мысль занята судьбами его отечества, так и источник его вдохновения -- бедствия, постигшие Италию. В своих поэтических произведениях он изливает свое горе, оплакивает несчастную судьбу своего родного города, воспевает геройские подвиги павших за святое дело свободы и громит тиранов и деспотов {317* I Decenali ad Almano Salviati.}.
Ни поэтическое вдохновение, ни философские размышления, ни исторические исследования не могли оторвать Макиавелли от той почвы, к которой он прирос душою. Макиавелли жил и мыслил в самом круговороте итальянской политики, он был свидетелем тех катастроф, которые разразились над Италией и сделали из нее добычу варваров. Он пережил те тяжелые времена, когда правители Флоренции извивались перед высокомерной Францией и завистливой, но бессильной империей, и деньгами и подарками задабривали Людовика XII98) и Максимилиана99); он был посланником при французском дворе и сам рассказывает нам, с каким презрением смотрели на его отечество и как нагло издевались над его бессилием {318* Legazione (V) prima alla Corte di Francia.}; он играл активную роль в той несчастной войне с Пизой, которая обнаружила всю бессовестность и продажность кондотьери, этой язвы современной ему Италии {319* Legazione IV, Comissione in Campo contro i Pisani и Spedizione contra Pisadel 1409 и del 1504 (в: Scritte inedite, изд. Canestrini).}; он должен был от лица когда-то могущественной Флоренции вести переговоры с мелкими тиранами, с такими извергами рода человеческого, как Пандольфо Петруччи и Паоло Больони, уверять их в дружбе своего правительства, восхвалять их мудрость, как милостыни, испрашивать у них помощи, унижаться и раболепствовать перед ними {320* Legazione VII, a Siena a Pandolfo Petrucci; Legazione XII, a Siena a Pandolfo Petrucci, per la seconda volta; Legazione XVI, a Gianpolo Baglioni.}; он сопровождал Цезаря Борджиа в его походе на Романью и мог собственными глазами видеть, к каким средствам должны были прибегать государственные мужи Италии, чтобы не сделаться жертвою тех подпольных интриг и недостойных ухищрений, к которым сводилась вся политическая мудрость того времени {321* Legazione X al duca Valentino in Romagna; Legazione XI, allo stesso; Descrizione del modo tenuto dal duca Valentino nell' ammazzare Vitellozzo Vitelli, Oliverotto da Fermo; il signor Pagolo e il duca di Gravina, Orsini.}; он состоял посланником при римском дворе и рассказывает нам о продажности кардиналов и о том золоте и тех обещаниях, ценою которых Юлий II сделался наместником Христа {322* Legazione XIII, alla corte di Roma. Ср. также: Dispaccei di Giustiniani (изд. Villari). T. II.}; он должен был терпеть личные обиды и оскорбления и сказать себе, что они наносятся ему не как частному лицу, а как представителю Флоренции {323* См. ниже примеч. 318*.}. Макиавелли, таким образом, пережил и перестрадал все то, что пережило и перестрадало его отечество. Что ж удивительного, если он, сын того века, в котором человеческая мысль эмансипируется от средневековых предрассудков и в котором зарождается дух свободного исследования, сын той страны, которая воспитала Галилея, если он, говорим мы, своим трезвым умом не хотел верить, чтобы несчастья и бедствия, постигшие его отечество, были ниспосланы любящим Творцом? Что ж удивительного, если этот мир не представлялся ему целесообразным порядком, которым управляет высший разум или благое провиденье, а темным царством, в котором хозяйничает злая судьба?
Макиавелли пережил знаменательную эпоху в истории своего родного города.
На его глазах рушилось владычество Медичи, он присутствовал при восстановлении демократического строя, во главе которого стал Савонарола, он был свидетелем его смерти на костре и видел, как созданное им дело погибло, он играл активную роль в реорганизации республиканских учреждений и был достойным сподвижником Содерини; он с болью в сердце должен был покинуть свой город, когда эти учреждения пали и Медичи заняли свое прежнее место. На его глазах совершился целый ряд переворотов, которые стерли с лица земли старые учреждения и создали новые. Демократия вытеснила тиранию, умеренная республика -- народное правление, пока, наконец, не восторжествовала снова тирания. И все эти перевороты были связаны с именем той или другой выдающейся личности. И в остальной Италии Макиавелли мог наблюдать ту же неустойчивость политического строя и следить за деятельностью отдельных государственных мужей, уничтожавших старые учреждения и вводивших новые, разрушавших государства и созидавших новые. Карта Италии на глазах Макиавелли несколько раз меняла свои очертания. Все мелкие государства Италии были или республиками, так же быстро менявшими свое устройство, как Флоренция, или государствами, во главе которых стояли тираны-узурпаторы. Большинство этих тиранов были когда-то кондотьери 100) и насилием захватили государственную власть в свои руки. Они могли удержаться лишь прибегая к тем средствам, которым они были обязаны своим возвышением. Они жили в постоянном страхе за свой престол, за свою жизнь. Хитрость и преступления были их политическими орудиями, огонь и меч заменяли им государственные законы и учреждения. Эти тирании держались властью одного лица: они покоились исключительно на плечах тирана. Чем он был хитрее, предусмотрительнее, решительнее, энергичнее, тем прочнее и устойчивее было его государство; малейшая ошибка, малейший недосмотр, неловкий расчет могли лишить его власти, а государство - единственной опоры. Личный произвол заменял в этих тираниях государственное устройство, к личной деятельности тирана и его слуг сводилось все государственное управление. Макиавелли был неоднократно при дворе этих тиранов. Он состоял посланником при Цезаре Борджиа в Романье, Пандольфо Петруччи в Сиене, Паоло Больони в Перудже, Екатерине Сфорца в Форли. А Цезарь, Пандольфо и Паоло были типами итальянских тиранов того времени, а их государства - теми тираниями, которые создавались и поддерживались деятельностью одного лица. На его глазах Цезарь очистил Романью от мелких тиранов и объединил ее в одно политическое тело. Но Макиавелли был свидетелем и тому, как это вновь созданное государство просуществовало лишь несколько месяцев и снова распалось на свои составные части.