Все основные правила политического искусства, выставляемые Макиавелли в "Il Principe" и "Discorsi", мы уже встречаем в его посольских донесениях. В письмах к Совету Десяти Макиавелли неоднократно повторяет, что государственный человек, который хочет достигнуть успеха, должен обладать независимостью и полной свободой действия {292* Legazione XX presso la Corte di Roma, письмо от 11 ноября 1503 г.}, что он должен избегать средних путей, не останавливаться на полдороге {293* Legazione X al duca Valentino, письмо от 9 октября 1502 г.}, уметь пользоваться благоприятной минутой и сообразовать свои поступки с обстоятельствами {294* Там же, письмо от 8 ноября 1502 г.; там же, письмо от 3 ноября 1502 г.}.
Как в "Discorsi", так и в "Il Principe" Макиавелли советует князю не раздражать народа, а стараться приобретать и заслужить его расположение, ибо это расположение -- одна из главнейших и надежнейших опор его власти. На том же основании Макиавелли советует завоевателям упрочивать свою власть во вновь приобретенных странах не одними только устрашительными мерами, но вниманием к интересам населения. Эти политические правила сложились у Макиавелли еще тогда, когда он присматривался к обращению современных ему правителей с подданными и к различным способам ведения войны. Состоя посланником при императоре, он пишет письма Совету Десяти, в которых неоднократно указывает на политическую прозорливость венецианцев, умевших возбуждать к себе доверие населения: "Венецианцы очень хорошо обращаются с жителями этого города, ибо этот город для них -- важный стратегический пункт" {295* Legazione a Pandolfo Pertucci, письмо от 27 июня 1503 г.; Legazione XX, Seconda presso la Corte di Roma, письмо от 6 сентября 1506 г.; Legazione XXIV, ail' Imperadore Massimiliano in Germania, письмо от 8 февраля 1508 г.}. "Чем медленнее они будут вести войну, тем сильнее скажется желание народа возвратиться под власть прежних владык, ибо население все более раздражается постоянными военными постоями, грабежами и убийствами. Венецианцы же поступают наоборот, они берегут жителей городов и деревень более, чем то можно было ожидать от войска, находящегося в неприятельской стране" {296* Там же, письмо от 29 ноября 1507 г.}. В одном из писем, написанных Макиавелли из Рима, где он состоял посланником при папском дворе, мы читаем: "Своими вооружениями папа скорее наживает себе врагов, чем друзей, ибо он принуждает жителей вооружаться из собственных средств и делает еще многое другое, чем наживаешь себе врагов, а не друзей" {297* Legazione XX, Secondapresso la Corte di Roma, письмо от 26 сентября 1506 г.}. Макиавелли указывает тоже на Цезаря как на правителя, умевшего дорожить привязанностью народа и приобретать его расположение. Говоря о тех мерах, которые необходимы для умиротворения восставшего населения Ареццо, Макиавелли замечает, что верностью мятежных городов можно заручиться двояким путем: или оказывая населению благодеяния, или же сделавши его примерным наказанием раз навсегда безвредным {298* Del modo di trattare i popoli della Valdichiana ribellati 93).}.
Лишь то государство наслаждается спокойствием и благоденствием, которое обладает внешним могуществом и имеет в своем распоряжении хорошо организованное войско. Это одно из основных положений политического учения Макиавелли. И оно сложилось у флорентийского секретаря еще в то время, когда он не помышлял о литературной деятельности, и было результатом его наблюдений над политическим состоянием современных ему государств, как то доказывают следующие места из его посольских донесений: "В борьбе государств за существование смерть постигает всегда слабейшие тела" {299* Legazioni XIII, aPandolfoPetrucci, письмо от 17 июля 1505 г.}. "Я всегда говорил и снова повторяю, что слабые государства должны скорее бояться, чем желать смут" {300* Там же, письмо от 23 июля 1505 г.}. "Венецианцы повсюду выставляют образ Св. Марка, который держит в руках вместо книги -- меч. Они, кажется, уразумели, что государства не поддерживаются одною ученостью" {301* Legazione XXI, a Mantova per affari col Imperadore, письмо от 7 декабря 1509 г.}. "Герцог поступает разумно, вооружаясь и вербуя друзей. Дружбы между князьями поддерживаются оружием, и только оно может служить им прочным основанием" {302* Legazione X, al duca Valentino, письмо от 8 ноября 1502 г.}. "Наилучший способ удерживать раз приобретенную власть -- это иметь собственное оружие, приобретать расположение народа и заручаться друзьями" {303* Там же, письмо от 13 ноября 1502 г.}. "Князь, хорошо вооруженный и имеющий собственное оружие, всегда может рассчитывать на успех" {304* Там же, письмо от 20 ноября 1502 г.}.
Прочность и благоустройство государства, по воззрению Макиавелли, развиваемому в "Discorsi", зависит в гораздо большей степени от нравов народа, чем от законов и учреждений. Читая посольские донесения флорентийского секретаря, мы убеждаемся, что Макиавелли еще будучи посланником пришел к сознанию о том тесном взаимодействии, которое существует между политическим бытом народа и его нравственным складом. Этим только и можно объяснить, что он в своих отчетах о политическом состоянии Германии и Франции так подробно останавливается на нравах и обычаях народа, старается объяснить характер французов и немцев политическими и экономическими условиями и с особенным интересом изучает то влияние, которое оказывает нравственный склад этих народов на их материальное богатство и на особенности их политического строя. Приведем те места из этих донесений, в которых Макиавелли, описав политическое и военное устройство Германии и Франции и указав на достоинство и недостатки этого устройства, рисует нам быт и нравы французов и немцев. "Французский народ унижен и раболепен и отличается большой преданностью королю. Он живет доходами со своей земли, которых хватает лишь на уплату податей и на удовлетворение насущных потребностей. Излишки крестьянского хозяйства стекаются в казну баронов, которая поэтому всегда полна. Если же крестьянин имеет флорин в кармане, то он уже считает себя богачом" {305* Rittratti délie cose della Francia.}. "Французы не прочь воспользоваться чужим добром. Они воруют очень ловко и нередко прокучивают свою добычу в компании тех, которых только что обокрали. Французы более вспыльчивы, чем смелы и ловки, и если их первый натиск отражен врагом, их смелость обращается в бабью трусость. Они скорее хитры, чем умны. Они дорожат лишь минутной выгодой, о будущем не заботятся и скоро забывают как нанесенные им обиды, так и полученные благодеяния" {306* Della natura de Francesi.}. "В могуществе Германии никто сомневаться не может, ибо она имеет излишек в людях, в материальных богатствах и в военных силах. Что касается богатства, то нет города, который не имел бы общественной казны, и все говорят, что один Страсбург имеет несколько миллионов гульденов. Объясняется это, во-первых, тем, что деньги не уходят за границу и все необходимое для городского хозяйства производится городскими жителями, во-вторых, тем, что они не делают лишних трат, а употребляют общественные деньги лишь на покрытие расходов по городскому хозяйству и по военной обороне города. В их запасных магазинах всегда хранятся жизненные припасы, напитки и топлива на целый год; у них запасено и много сырья, обработка которого в случае осады может прокормить весь трудящийся люд без ущерба для города. Содержание войска им ничего не стоит, так как граждане вооружены и постоянно упражняются в военном искусстве. Но если в Германии государство богато, то граждане бедны. И эта бедность граждан -- причина богатства государства. Граждане тратят очень мало на свои личные нужды, на постройку, на одежду, на домашнюю утварь. Каждый гражданин живет по своему состоянию, и их потребности несравненно ограниченнее наших. Последствием таких нравов является то, что деньги остаются в стране, и что жители удовлетворяются тем, что производит их страна. И эта простая и свободная жизнь вполне удовлетворяет их" {307* Rapporto délie cose della Magna.}.
Если Макиавелли, еще будучи секретарем республики, с таким вниманием изучал нравы народов и характер политических деятелей, то неудивительно, что мы уже в его дипломатической переписке встречаемся с тем пессимистическим взглядом на природу человека, который так резко бросается в глаза при чтении его политических трактатов. В своих посольских письмах Макиавелли постоянно повторяет, что люди не умеют взвешивать последствия своих поступков, что единственным мотивом их деятельности являются личная выгода и соображения пользы. Он предостерегает правителей Флоренции от излишней доверчивости, советует им не полагаться на обещания, не забывать, что начало неприязни -- оскорбления, и начало дружбы -- благодеяния, и помнить, что лишь те дружбы прочны, которые основываются на взаимной выгоде.
В 1503 г., т. е. в начале своей служебной карьеры, Макиавелли по поводу восстания в Ареццо написал небольшой трактат, озаглавленный "Del modo di trattare i Popoli della Valdichiana ribellati". Если бы мы не знали, когда и при каких условиях Макиавелли написал его, мы могли бы подумать, что перед нами лежит глава из "Discorsi", почему-либо не вошедшая в его главный политический трактат. Мы встречаем здесь те же ссылки на римского историка, те же приемы исследования политического вопроса, ту же методу изложения, которые характеризуют его "Рассуждения о первых десяти главах Тита Ливия". Как отдельные главы "Discorsi" обычно начинаются рассказом из Тита Ливия, так и этот трактат Макиавелли начинает словами римского историка, передающего речи консула Фурия Камилла, который предлагал различные меры для умиротворения Лациума. Рассказав затем, на какие мероприятия решился сенат, Макиавелли продолжает: "Из этого постановления видно, что, по мнению римлян, можно заручиться верностью возмутившегося народа лишь двумя путями: или оказывая ему благодеяния, или делая его безвредным. Средние же пути они считали вредными. Когда дело дошло до исполнения приговора, то римляне избрали и тот, и другой путь. Тем, на покорность которых они могли рассчитывать, они оказывали благодеяния, с остальными же они поступали так, что всякая опасность нового возмущения в будущем исчезала. Дабы достигнуть последнего результата, римляне прибегали обыкновенно к двум средствам. Первое заключалось в том, что они разрушали непокорный город и переселяли жителей в Рим, другое в том, что они или выселяли всех жителей и поселяли новых, или же оставляли часть жителей и переводили такое количество колонистов, что последние составляли большинство. Историю называют руководительницей поступков, и особенно поступков государственных людей. И действительно, мир был всегда один и тот же и был населен людьми, имеющими всегда одни и те же страсти... Тот, кто этому не верит, тот пусть обратит внимание на события, разыгравшиеся в Ареццо, и сравнит их с событиями в Лациуме, о которых нам повествует история... Если же история -- руководительница наших поступков, то те, в руках которых лежала судьба восставших городов долины Кианы, должны бы последовать примеру римлян, но они этого не сделали".
Этот трактат замечателен во многих отношениях. Он показывает, во-первых, что Макиавелли, стоя еще в самом круговороте политической жизни, относился к совершавшимся на его глазах событиям не как практический политик, принимающий во внимание лишь то, что входит в круг его служебной деятельности, но как мыслитель, старавшийся раскрыть внутренние причины явлений, подвести их под общие точки зрения и извлечь из них правила политической мудрости. Этот политический трактат показывает, во-вторых, что Макиавелли, еще будучи весь поглощен практической деятельностью, обращался к римлянам за советами и изучал древних писателей с целью черпать у них правила политического искусства. И те воззрения, которые излагает Макиавелли в этом трактате, написанном под свежим впечатлением события, совершившегося на его глазах, он впоследствии повторяет в "Discorsi" и "Il Principe". 23-я глава I книги "Рассуждений" есть не что иное, как второе издание этого трактата. В этой главе Макиавелли приводит слова консула Фурия Камилла и решение сената и затем делает выводы, с которыми мы только что познакомились. Если бы мы не знали, при каких условиях и по какому поводу Макиавелли написал этот трактат, мы могли бы подумать, что рассказ Ливия навел его на те размышления, которые он развивает в 23-й главе "Discorsi". На самом же деле он излагал здесь воззрения, которые сложились у него под впечатлением события, в котором он играл активную роль в качестве комиссара флорентийского правительства {308* Ribellione della Valdichiana e di Arezzo. Scritti inedite di Niccolò Machiavelli illustrati da Giuseppe Canestrini; Legazione IX, Commissi-one al campo contro Arezzo 94).}. Свои политические правила Макиавелли извлекал не из римской жизни, а из изучения действительной жизни. Он обращался к римлянам лишь за советами и изучал древнюю жизнь лишь для того, чтобы проверить воззрения, которые слагались под впечатлением пережитых им событий. Исходной точкой политических размышлений Макиавелли является не тот или другой рассказ Ливия, а всегда та или другая проблема, с которой он сталкивался на пути своей служебной деятельности.
Кругозор наблюдений Макиавелли очень ограничен: он не выходит за пределы итальянской жизни. Макиавелли путешествовал по Германии и Франции, но государственный быт этих народов не имел решающего влияния на его политические воззрения. Читая его донесения о политическом состоянии Франции и Германии, нетрудно заметить, что он все свое внимание сосредоточивает на изучении организации вооруженных сил, личного характера правителей, нравов народа; когда же он переходит к изложению государственного устройства, он ограничивается кратким и сухим перечнем должностей и учреждений. Раздробленность Германии, борьба князей с городами, отношение их к императору имеют в глазах Макиавелли много аналогичного с раздробленностью и разъединением Италии, и вот почему он пускается в более подробное объяснение этих явлений. Что наблюдения Макиавелли над государственным устройством Германии и Франции остались без влияния на его политическую доктрину, всего яснее вытекает из того, что он в своих политических трактатах лишь мимоходом упоминает о политическом строе этих стран. Мы видели выше, что характеристика императора Максимилиана, его наблюдения над нравами немецкого народа перешли целиком в "Il Principe" и "Discorsi", все же то, что он в своих посольских донесениях говорит о политическом строе Германии и Франции, не оставило по себе никаких следов в его политических трактатах. Он упоминает в своих сочинениях о Франции лишь для того, чтобы противопоставить господствующее в ней единство разъединению Италии. Но он не объясняет нам, чем это единство обусловливается и какими средствами оно поддерживается. Когда же он делает попытку объяснить значение французского парламента, то эта попытка служит только лишним доказательством тому, что он не понимал государственного устройства Франции: везде ему мерещится борьба народа с дворянами, и этой борьбой он объясняет и назначение парламента, который, по его словам, был введен французскими королями для обуздания властолюбия дворян {309* Il Principe. Гл. 19.}.
Как пребывание Макиавелли в Германии и Франции не расширяет кругозора его наблюдений, так и изучение римской истории не могло его снабдить новым материалом для исследования политической жизни. Читая Ливия, Макиавелли не переносится в те отдаленные времена, о которых повествует римский историк, а остается в политической атмосфере своего родного города. В "Discorsi" Макиавелли не исследует римской жизни, а лишь те политические вопросы, которые имели для него, задумывавшегося над причинами безотрадной судьбы своего отечества, особенный интерес. Как путешествуя по Франции и Германии Макиавелли присматривался лишь к военному устройству, к личным качествам правителей, к нравам народа, так точно, и изучая римскую историю, он с особым тщанием сопоставляет лишь те места из Ливия, которые рисуют военное искусство римлян, нравственный склад римского народа и те правила, которым следовали государственные мужи древности в своей политической деятельности. Государственные учреждения Рима стоят для него на втором плане. Он изучает государственный быт Рима лишь настолько, насколько он представляет аналогии с государственным бытом Флоренции, и останавливается лишь на тех римских учреждениях, с помощью которых, по его мнению, римляне избегли тех ошибок, в которые впали его соотечественники. Мы привели выше место из "Storie Florentine", в котором Макиавелли проводит параллель между борьбою партий во Флоренции и в Риме. Различием в характере и исходе этой борьбы он объясняет и различие, существующее в государственном быте этих двух государств. Уже из этого места видно, что борьба плебеев с патрициями заинтересовала Макиавелли своим сходством с борьбою партий во Флоренции. И вот почему он в своих "Рассуждениях о первых десяти главах Тита Ливия" обращает внимание лишь на те государственные учреждения, которые стоят в связи с борьбою плебеев с патрициями. Такими учреждениями были в глазах Макиавелли трибунат, децемвират95) и диктатура. "Когда были изгнаны Тарквинии, -- говорит Макиавелли, -- страх перед которыми сдерживал дворян, тогда нужно было придумать другое учреждение, которое производило бы такое же действие, как Тарквинии. И вот почему после долгих волнений, мятежей и раздоров между дворянами и народом был учрежден трибунат и вооружен такими полномочиями и таким сильным авторитетом, что трибуны могли сделаться впоследствии посредниками между сенатом и народом и сдерживать высокомерие дворян" {310* Discorsi. Кн. I. Гл. 3.}. Трибунат, по Макиавелли, есть, таким образом, не что иное, как учреждение, созданное для поддержания равновесия между плебеями и патрициями и для защиты народа от властолюбивых притязаний дворян {311* Там же.}. И о децемвирате Макиавелли рассказывает нам только потому, что он дает ему случай выяснить своим читателям вредные последствия борьбы партий. "После долгих переговоров между народом и дворянами о тех законах, которые должны были установить свободу на более прочных основаниях, было решено послать Спурия в сопровождении двух других граждан с целью достать списки законов Солона, которые должны были лечь в основание нового законодательства". Рассказав затем историю децемвирата, Макиавелли продолжает: "Тирания возникла в Риме вследствие тех же причин, вследствие которых тирании вообще возникают в городах, т. е. вследствие чрезмерного стремления народа к свободе и дворян к власти. И когда они не могут согласиться относительно закона, который обеспечил бы им свободу, и одна партия возлагает на одно лицо защиту своих прав, тогда возникает тирания. Народ и дворяне согласились назначить децемвиров и вооружить их исключительными полномочиями, народ -- в надежде уничтожить консульскую власть, дворяне -- в надежде сломить власть трибунов. Когда же, после избрания децемвиров, народу показалось, что Аппий стоит на его стороне и притесняет дворян, то доверился ему и стал покровительствовать ему. Но когда народ впадает в подобное заблуждение и наделяет властью одно лицо для того, чтобы оно притесняло тех, которых он ненавидит, то всегда случится, что это лицо, если только он умный человек, сделается тираном города. Ибо, благоприятствуя народу, он постарается сломить с его помощью власть дворян и никогда не станет угнетать народ, пока не расправится с дворянами. И лишь покончив с последними, он приступит к угнетению народа. И если тогда народ спохватится и заметит свою ошибку, то уже будет поздно: ловушка захлопнулась" {312* Там же. Кн. I. Гл. 40.}.
Макиавелли в своих "Discorsi" разбирает еще другое учреждение -- диктатуру, которая стоит также в связи с борьбою партий, хотя и не непосредственно. В "Storie" Макиавелли говорит, что власть во Флоренции переходила неоднократно в руки одного лица, восстановлявшего то единение, в котором нуждался город и поддерживать которое было не в силах республиканское правительство, раздираемое на партии. Но не город облекал это лицо исключительными полномочиями, а оно само, пользуясь раздорами, захватывало власть в свои руки. Макиавелли считает диктатуру полезной и необходимой при известных условиях: он в своих сочинениях неоднократно выражает мысль, что энергичному и мудрому законодателю, ничем не стесненному в своей организаторской деятельности, нетрудно было бы ввести во Флоренции республику и упрочить в ней свободный государственный строй; он считал, кроме того, лишь князя, облеченного исключительной властью, способным объединить вооруженные силы итальянских государств и изгнать варваров из Италии. Но он требует, чтобы этот диктатор был не узурпатором, а возведен в свой высокий сан волею народа. И вот этому-то условию не удовлетворяли владыки Флоренции: они были обязаны своим исключительным положением не народному избранию, а мелким интригам и недостойным ухищрениям. Медичи, напр<имер>, своим богатством и своей хитрой политикой сумели проложить себе путь к власти и сделались фактически владыками Флоренции, хотя и оставались частными людьми и никакого официального положения не занимали. Правления Козимо и Лоренцо сделались пагубными для Флоренции именно потому, что они, с одной стороны, своим влиянием парализовали республиканские учреждения, с другой же, стоя вне правительства и принужденные действовать через посредство существовавших правительственных органов, были лишены свободы действия {313* Discorso sopra il Riformar lo stato di Firenze.}. Макиавелли, изучая политическую жизнь своего отечества, натолкнулся, таким образом, на исследование вопроса: при каких условиях диктатура необходима и какими условиями должно быть обставлено лицо, облеченное исключительными полномочиями, дабы оно, с одной стороны, выполняло успешно возложенное на него дело, с другой злоупотребило предоставленной ему властью? И вот, дабы ответить на этот вопрос, Макиавелли обращается за советом к римлянам и посвящает несколько глав своих "Рассуждений" исследованию римской диктатуры: "Когда значение, могущество и владычество римской республики стали возрастать, тогда соседи ее, которые первоначально не понимали опасности, грозившей им с этой стороны, уразумели, наконец, свою ошибку, соединились против Рима и заключили наступательный союз для отражения этой опасности. Римляне учредили тогда диктатуру, т. е. облекли одно лицо властью принимать и исполнять решения по своему усмотрению, не отдавая никому отчета в своих действиях. И так как эта мера оказалась в данном случае полезной и римлянам, только благодаря ей удалось устранить грозившую им опасность, то они стали прибегать к диктатуре во всех тех смутах и замешательствах, которые обусловливались расширением внешнего могущества. Тут следует заметить, что при возникновении опасности, наступающей вследствие внешних или внутренних причин и разрастающейся до такой степени, что она возбуждает всеобщий страх, гораздо лучше выждать время, чем пытаться устранить ее. Ибо те, которые хотят устранить ее, не дав ей созреть, вливают лишь масло в огонь и ускоряют зло. И подобные замешательства возникают в республиках чаще из внутренних, чем из внешних причин. Дело в том, что республика предоставляет гражданину очень часто большую власть, чем ему приличествует, искажает этим закон, жизненный нерв свободы, и дает разрастись злу до таких размеров, что опаснее бороться против него, чем предоставлять его своему естественному течению. И такие замешательства труднее распознаются при их возникновении благодаря присущей людям наклонности благоприятствовать началу вещей. И эта наклонность благоприятствовать новым начинаниям сказывается в особенности тогда, когда эти начинания соблазняют людей своей привлекательной внешностью и когда они исходят от молодых людей. Ибо когда выступает в республике благородный юноша, одаренный блестящими способностями, тогда взоры всех обращаются на него и все соперничают в оказании ему почестей, так что он, если в нем есть хоть искра самолюбия, быстро завоевывает себе высокое положение в государстве. Когда же он раз добрался до такой высоты, то граждане, уразумев свою ошибку, не имеют более средств исправить ее и своей враждой против влиятельного гражданина лишь содействуют упрочению его могущества. Можно было бы в подтверждение сказанного привести много примеров, но я ограничусь примером из истории нашего города. Козимо Медичи, которому наш город обязан своим величием, достиг благодаря своей мудрости и невежеству остальных граждан такого могущества, что, с одной стороны, боялись оскорблять его, с другой же стороны, считали его исключительное положение в республике опасным. Уцано, мудрый и опытный гражданин, понял, что была сделана ошибка, т. е. что опасность, которой угрожало городу могущество Козимо, не была сознана вовремя, но он не хотел, чтобы была сделана вторая ошибка, т. е. чтобы граждане вооружались открыто против Медичи, ибо он предвидел, что такая попытка должна повлечь за собою погибель государства. Пережившие его граждане пренебрегли этим мудрым советом: они прибегли к насилию и изгнали Козимо из Флоренции. Последствием этого поступка было то, что партия Козимо, возмущенная нанесенным ему позором, скоро затем снова призвала его и сделала правителем Флоренции, т. е. возвела его на такую ступень, которой бы он никогда не достиг, если бы ему не оказали открытого сопротивления. То же самое случилось в Риме с Цезарем" {314* Discorsi. Кн. I. Гл. 33.}. После этого введения Макиавелли обращается к рассмотрению римской диктатуры и объясняет, почему диктатура в эпоху республики никогда не угрожала опасностью Риму. Из приведенного нами места видно, что Макиавелли, рассуждая о диктаторской власти в Риме, имел в виду один из недугов политического быта Флоренции и что он говорит об этом римском учреждении лишь для того, чтобы предостеречь своих соотечественников от тех ошибок, в которые впали их предки, расчистив Козимо Медичи путь к власти.