Правители государств должны, по Гвиччардини, опираться на элементы силы и возбуждать в народе настроение, благоприятное существующему строю и соответствующее видам и целям правительства. "Не должно забывать, -- говорит Гвиччардини, -- что все государства возникли и держатся насилием" {350* 48, 315.}. На стороне сильных всегда остается перевес, ибо не мудрость и не умеренность обеспечивают успех, а могущество {351* Там же. 114.}. Когда слабый сталкивается с сильным, то первый должен всегда уступать поле сражения второму, если он и вступил в борьбу в сознании правоты своего дела и если он и превосходит своего противника мудростью, честностью и благородством {352* Там же. 211.}. Правители должны поэтому искать лишь союза с сильными державами, а внутри государства опираться на те общественные элементы, которые могут служить надежным основанием власти. Должно принять за общее правило, что государственный строй не прочен, пока не обезоружены враги старого порядка или те граждане, которые почему-либо не хотят примириться с существующим порядком. Свобода города, сбросившего иго тирана, лишь тогда обеспечена, когда убит князь со всем своим потомством. Князь должен зорко следить за тем, чтобы в среде его подданных не было недовольных и беспокойных голов. Смелые головы не опасны, если только князь сумеет примирить их с существующим порядком: он должен остерегаться лишь тех из них, которые склонны к переворотам. Князь не должен бояться народного неудовольствия, пока оно не приняло острого характера; это неудовольствие угрожает князю опасностью лишь тогда, когда доводит народ до отчаяния. Князь должен поэтому стараться приобретать расположение народа и не раздражать его понапрасну, беспокойные же и буйные головы он должен беспощадно уничтожать {353* Там же. 21, 98, 131, 175.}. Без пролития крови тиран обойтись не может. Но он должен прибегать к жестокостям лишь в крайних случаях и помнить, что возбужденное ими неудовольствие может уничтожить их благодетельные последствия {354* Там же. 342.}. Князь должен приобретать расположение народа не щедростью, а возбуждением надежды на награды, ибо оказанные народу награды скоро забываются, надежда же на получение наград -- более устойчивое чувство, которым князь и должен воспользоваться в своих интересах. Князь должен быть скорее скуп, чем щедр; пример одного одаренного произведет большее впечатление, чем распределение наград между многими; как бы князь щедр ни был, всегда останутся много обделенных; кроме того, князь может быть щедрым лишь на чужой счет, а неблагоразумно отнимать у большинства, чтобы одарять меньшинство {355* Там же. 5, 173.}.
3. МАКИАВЕЛЛИ И ГВИЧЧАРДИНИ
Только что изложенные нами воззрения Гвиччардини поучительны во многих отношениях. Мы видим, что Гвиччардини был сторонником того же миросозерцания, которое исповедовал и Макиавелли, что он, как и флорентийский секретарь, не верил в целесообразность мирового порядка, не признавал за человеком других обязанностей, кроме тех, которые обусловливаются земными интересами, что он отрицал самобытность нравственных начал и видел в человеке существо, обуреваемое эгоистическими страстями и лишенное всякого прирожденного нравственного чутья.
Мы сказали выше, что Макиавелли, предлагая практические советы, имевшие в виду ближайшие цели итальянской политики, должен был считаться с условиями времени и выставлять правила, которые наше время осуждает с нравственной точки зрения. Эти правила мы встречаем и у Гвиччардини, который прямо заявляет, что жестокость, притворство и обман суть средства, которыми не должен пренебрегать политик. Убивать врагов старого порядка, беспощадно уничтожать мятежников, льстить подданным, держать народ в ежовых рукавицах и вместе с тем производить на него впечатление гуманного и любвеобильного князя, -- все это советы, которые предлагает тирану не только Макиавелли, но и Гвиччардини. Автор "Storie d'Italia" написал критические замечания на "Рассуждения" Макиавелли: "Considerazioni intorno ai Discorsi del Machiavelli sopra la prima Deca di Tito Livio". Места в "Discorsi", которые обратили на себя особенное внимание критиков Макиавелли, обвиняющих автора "Князя" в безнравственности, нисколько не смущают Гвиччардини, и он или проходит их молчанием, или прямо заявляет сочувствие изложенным в них правилам. Если он и делает некоторые оговорки и ограничения, то они сущности дела не касаются, и читатель выносит из знакомства с "Considerazioni" то общее впечатление, что Гвиччардини вполне одобряет политические правила Макиавелли и нисколько не возмущается ими. Очевидно, что эти правила не только практиковались в его время, но и одобрялись теорией.
Макиавелли и Гвиччардини считают изучение действительной жизни единственным источником познания. Но это изучение приводит Макиавелли к раскрытию законов, управляющих политической жизнью. Гвиччардини же извлекает из него лишь практические правила политического искусства. Прошедшее, говорит Гвиччардини, пропадает для нас безвозвратно, внутренние же мотивы современных нам событий и поступков остаются для нас скрытыми; политическая жизнь, кроме того, так разнообразна и изменчива и подвержена стольким случайностям и колебаниям, что мы не в состоянии извлечь из нее общие правила деятельности, раскрыть внутренние причины явлений и подвести их под общие точки зрения. Гвиччардини находит, что Макиавелли выставляет слишком абсолютные правила {356* Considerazioni. С. 41--42.}; по его воззрению, нет ничего опаснее таких общих правил: политик должен жить изо дня в день и для каждого нового случая придумывать новое правило. Макиавелли же верит в силу знания и думает, что человек, вооруженный наукою, может до известной степени преодолеть ограниченность своих способностей. Но это знание, которое делает человека владыкою мира, не заключается в личном опыте, а в знакомстве с природою социальных явлений и теми законами, которые управляют общественной жизнью.
По Гвиччардини, слепая судьба управляет миром, и человек бессилен оказать ей сопротивление, она повсюду становится ему поперек дороги и парализует все его начинания. Гвиччардини, рассуждая о влиянии судьбы на человеческие дела, приходит к тому безотрадному выводу, что человеку ничего другого не остается как безропотно преклоняться перед всесилием судьбы. Макиавелли также верует в силу судьбы и этим воззрением платит дань своему веку, но он думает, что судьба бодрствует лишь тогда, когда дремлет человек, что она лишь там заявляет о себе, где человек не вооружается против нее и не вступает с ней в открытую борьбу.
Гвиччардини считает людей эгоистами, обуреваемыми страстями, и думает, что лишь государство может воспитать в них качества, являющиеся необходимыми условиями благоустроенного общежития. Но эти воззрения остались безо всякого влияния на его политическое учение. Макиавелли же те же самые воззрения послужили исходной точкой для размышлений, плодом которых явилось его учение о нравственности, определившее его взгляд на республику как на наилучшую государственную форму. Гвиччардини выставляет правила, которые свидетельствуют о безнравственности его века; он этой безнравственностью не возмущается и не говорит нам, как должно быть устроено государство, в котором жестокие и суровые меры были бы неприложимы. Макиавелли же видит в распущенности итальянского народа главный источник постигших его несчастий и, ратуя против безнравственности своего века, указывает на республику как на тот государственный строй, который держится не политическим коварством, не огнем и мечом, а добродетелью граждан, их любовью общего блага, их уважением к законному порядку, их преданностью государству и отечеству.
Наш разбор политического учения Гвиччардини подтверждает, таким образом, выставленные нами выше положения и служит лишним доказательством тому, что Макиавелли, отрицая целесообразность мирового порядка, развивая свой пессимистический взгляд на природу человека, выставляя политические правила, которые возмущают нравственное чувство современного человека, -- стоит на почве своего века; ратуя же против безнравственности окружавшей его среды, указывая на республику как на государственную форму, воспитывающую в людях гражданские добродетели, развивая новый взгляд на происхождение и сущность морали и применяя к изучению политической жизни положительную методу -- выступает из своего века и является предвестником нового времени.
4. МАКИАВЕЛЛИ И БОДЕН
Различие в воззрениях Макиавелли и Бодена объясняется различием тех политических условий, среди которых жили и действовали эти писатели. Первый писал в первой половине XVI века и был гражданином Флорентийской республики, второй писал в эпоху религиозных войн и был подданным французского короля. Италия времен Макиавелли и Франция времен Бодена -- это два совершенно различных мира. Итальянцы эпохи Возрождения имеют перед глазами образцы различных конституций: мы не знаем страны, которая, за исключением разве древней Греции, обнимала бы на небольшом пространстве такое разнообразие государственных форм. Каждый город имел свою конституцию, и нередко одно и то же государство в небольшой промежуток времени несколько раз меняло свое устройство. Эта пестрая, подвижная картина должна была невольно наводить на размышления о достоинствах и недостатках различных государственных форм, о причинах государственных переворотов и о тех средствах, которыми вводятся и поддерживаются политические учреждения. Но это разнообразие и изменчивость государственного быта должны были, с другой стороны, поколебать веру в устойчивость политических форм, в преемственность исторического развития, в возможность найти государственное устройство, которое представляло бы собою гарантии прочности и долговечности и было бы применимо у всех народов и во все времена; они должны были поколебать уважение к существующему строю, породить беспокойство в умах и тот дух критики, который признает за отдельными государственными формами лишь относительные достоинства. Политический быт Италии клонился к упадку, и не существовало государственной формы, с которой были бы связаны исторические судьбы Италии и в которой итальянские патриоты могли бы видеть исход из той общей неурядицы, которая охватила их отечество: итальянцы XVI века не имеют политического идеала.