Но Удойкина в казармах дивизиона он не застал. Тогда Гончаренко решил сходить в комитет большевиков, но на полдороге вспомнил, что позабыл адрес. Раздосадованный неудачей, он повернул назад к госпиталю, но, представив себе сарай, запах хлороформа, тут же раздумал.
Не имея определенной цели, он решил просто побродить и зашагал вдоль улицы к центру города.
Город уже окутывали ночные сумерки. На небе и на земле поблекли яркие краски. Ленивая, немощная луна равнодушно выглядывала из-за построек. Сквозь молочный туман, излучающий синеватый свет, кружевными казались тени темных домов и деревьев. А одинокий зеленоватый огонек в окошке ближнего жилья был загадочен и манил к себе.
Гончаренко на ходу размышлял о многом. «Завтра комиссия, — думал он, — могут дать отпуск. Многим дают. Но куда ехать без родных? Разве в Москву к товарищам. А хорошо теперь в Москве. Но зачем ехать? Что делать? Вот беда. Все знают, что каждому делать. Поговоришь — у всех есть свои планы, мечты о жизни. А у меня их нет. Для всех чужой».
От этих мыслей взгрустнулось Гончаренко.
«Зачем живу? Кому я нужен? Какая от меня кому польза? Как трава».
Вспомнил он большевиков, девушку со строгим лицом, великана Удойкина, оратора, что слышал на митинге. Вспомнилось ему, как он передал деньги для большевиков.
«На хорошее дело».
Почему дело спасения неизвестных солдат от тюрьмы было хорошим делом, он не знал, но помнил, что так сказала девушка, и был убежден в правильности этих слов.
«Хорошее дело. Вот большевика знают, зачем живут и чего хотят. Народ деловой».