В комнате, переполненной двигающимися фигурами солдат, стояли два стола. За столами сидели солдаты, что-то писали, споря друг с другом. Суетящиеся люди, в серых шинелях, закопченных, рваных пиджаках и рубашках, то появлялись из внутренних дверей квартиры, сновали между толпой таких же торопливых фигур, то вдруг молниеносно исчезали неизвестно куда.
Где-то выстукивала пишущая машинка, покрывая собой шум речи, где-то названивал колокольчик, дребезжал телефон. Красный, как кровь, косой луч солнца потоком лился в окна, играя тучами золотистых пылинок в сверкающих золотым шитьем алых знаменах, расставленных в углах комнаты.
На стенах краснели наскоро прибитые вкривь и вкось длинные полотнища с позолотой лозунгов: «Долой братоубийственную бойню», «Да здравствует союз солдат, рабочих и крестьян», «Мир хижинам, война дворцам», «Долой правительство министров-капиталистов», «Да здравствует мировая пролетарская революция», «Восемь часов для работы, восемь для отдыха, восемь для сна».
Солдат постоял несколько минут в состоянии растерянности, пораженный шумом звонков, трескотней и гомоном разговоров, сверканием знамен, сутолокой, непрерывной сменой людей.
— Ишь, сколько народу… В прошлый раз меньше было, — прошептал он и, точно встряхнувшись, подошел к ближайшему коротконогому солдату и задержал его за полу шинели. Солдат, не оглядываясь, вырвался из его рук и бесследно исчез в толпе.
В углу комнаты, в густой толпе народа послышалась громкая речь:
— Не напирайте, братцы… успеете.
Голос, произнесший эти слова, принадлежал могучего сложения артиллеристу, раздававшему направо и налево какие-то бумажки.
Пришелец протискался к нему и, радостно улыбаясь, крикнул:
— Здорово, товарищ Удойкин!