Арестованный посмотрел на Драгина, презрительно сплюнул в сторону и вздохнул широкой грудью.
— За что… товарищи, — начал он, оттопырив нижнюю губу, немилосердно стуча кулаками в грудь. — За что вы меня арестовали? А еще большевиками: называетесь! И за частную собственность стоите. За что же тогда страдали, мы, простой народ… За что борролись? На каторге шесть лет сидел.
— За уголовные дела, небось!
— А хоча б и так — разве ж не пострадал… И меня… и меня такого революционера — расстреливать. Да вы смеетесь с меня, товарищи.
— Не революционер ты, а вор самый определенный, — сказал Абрам.
— Хоча б и вор, так против частной собственности же.
— Ну, что нам с ним возиться, надо было бы для острастки расстрелять его. Да меньшевики и эсеры сегодня же внесут запрос — знаете: «с величайшим негодованием»…. братоубийцы»… «узурпаторы»… Начнут распинаться о насилиях нашей комиссии. Просто в тюрьму его!
Арестованного увели. Он шел не спеша и все время презрительно сплевывал на стороны.
— Я протестую, — крикнул анархист, вскочив на стул. — Что делаете, кого арестовываете, а? Истинного революционера. Я протестую!
— На здоровье, — заявил Драгин. — И убирайтесь, пожалуйста, отсюда, не мешайте нам работать.