— Уж постараюсь, господин солдат, хе-хе-хе-с, — шутливо козырнув, отвечал иногда сагитированный.
Когда настало утро с сигналами, проверкой, чаепитием, весь полк уже хорошо знал о всех политических событиях…
* * *
Нефедов два раза за вечер пытался повидать арестованного Васяткина. Но это ему не удалось. Походная гауптвахта, где были заключены арестованные солдаты и в том числе Васяткин, стояла далеко в стороне от лагеря и строго охранялась. К палатке никого не подпускали, и как Нефедов ни просил дежурного по гауптвахте знакомого взводного Семушкина, тот наотрез отказался.
— Не могу, брат… Арестуют. Да и на что тебе он? Завтра, говорят, суд полевой будет. Сам еще влипнешь и пропадешь ни за что. Уходи лучше подобру-поздорову.
Нефедов вернулся в свою палатку удрученный. Не раздеваясь, прилег на ящиках из-под махорки, служивших ему и каптенармусу постелями.
Был поздний час вечера. Его сожитель уже крепко спал, нахрапывая, насвистывая и пожевывая губами. Нефедову же не спалось.
Он думал, и мысли его, противореча одна другой, переплетались в клубок и тиранили мозг.
«Царя свергли… это верно. А вот сколько лет служи! Отмечен. А чему служил? Ротный Нерехин подлец, а его благородие. Дела не знает. Когда цепь рассыпает, то команду подает «направо разомкнись»… а революция нужна. Вот арестуют если — да. Не помилуют. А семья дома? Эх сколько лет один! Что Серафима там? Не спуталась ли с кем? Хотя не такая баба, чтобы спутаться. А Митька подрос, сынок, небось… Ядро просил привезти и саблю турецкую… паршивец.
Полковник за царя гнет. Генералом быть хочет. Вот Нерехин, сукин сын. За что меня бутылкой ударил? Ох, как руки чесались — раздавил бы. Зря говорил ребятам. Языки длинные. Узнают, арестуют, — и все пропало».