— Да, Тегран, очень хорошо.
Их руки сами собой сплелись в одно. Но Тегран вдруг отдернула свои руки в стороны и сказала:
— А уже это не хорошо.
Гончаренко смущенный отошел в сторону, к окну.
— А вон моя жена и дочурка… Бедняжки… То-то напугались, — тихо сказал Драгин.
Всем друзьям его стало грустно. Гончаренко заглянул в окно и увидел неподалеку от тюремной ограды худенькую женщину в темном платье. Солнце играло в золоте ее волос. Глаза ее с мольбой блуждали по тюремным степам. Возле нее, держа за руку, стояла девочка лет шести, которую, казалось, больше занимали ружья солдат и медные трубы оркестров, чем голые стены тюрьмы.
— Дать бы ей знать, чтобы не волновалась, — как бы про себя шепнул Драгин.
— Это можно, — задорно крикнул Абрам. Он быстро заковылял к окну и, не дав никому опомниться, костылем высадил стекла. В камеру ворвался шум, гомон, звуки труб и струи свежего, теплого воздуха.
— Иди, кричи громче! — подталкивая Драгина, говорил Абрам. — Кричи, она услышит.
Драгин, точно повинуюсь ему, подошел к окну и крикнул: