Еще не померк в сиреневых тучах закат, еще не зажглись огни в избах, как над селом уныло и протяжно загудел звоном набат.
У церковной площади, где помещались волостное правление и сельская церковь, сразу же загустело крестьянским людом.
У наскоро сколоченной из нетесаных досок шаткой трибуны, похожей на маленькую каланчу, сбившись в кучу, стояла вся солдатская часть населения. Лица солдат выражали напряжение, точно они готовились к бою.
За полчаса до того как ударить в набат Хомутов вместе с Пастуховым наведались к председателю волостного комитета, старику Шибанову. Предложили ему встать на сторону солдат. Шибанов принялся отговаривать их.
— Голубчики, что же это? Что вы делать думаете? Кому на пользу? Мы, как социалисты-революционеры, не могим, потому, не на пользу. Бросьте. Пустая затея.
Но когда Пастухов вдруг резко заявил, что если Шибанов не хочет итти с ними, так, они и без него дело сделают, то старик раскричался, засыпал матершинными словами.
— Только попробуйте — так вашу… Всех в тюрьму посажу. А хрестьянство за вами не пойдет — большевистские шпионы проклятые!
Вот почему были пасмурны солдатские лица.
Гудящая, говорливая толпа все прибывала и прибывала. Скоро уже вся площадь у церкви из края в край затопилась народом.
— Начнем, что ли? — спросил одноглазой солдат у Хомутова.