Помещичья усадьба «Панская» находилась в пяти верстах от волостного села и, точно хищник, прятался в чаще векового парка. Белый, в колоннаде, помещичий дом стоял в центре большого замощенного двора и был опоясан ожерельем амбаров и кирпичных сараев. За домом приютились небольшие хатки, в которых проживали служащие и рабочие при конском заводе и молочной ферме.
В доме помещика стояла глухая тишина. Панский с женой и тремя гостями, только что отужинав, устроились в гостиной и за ломберным столом играли в карты.
Помещик Панский, высокий упитанный человек лет около пятидесяти, был одет в черный сюртучный костюм. Стриженая голова его и гладко выбритое лицо, украшенное орлиным носом, было выразительно, как у артиста. Под глазами у него шли двойные мешки. Лоб и щеки бороздили глубокие морщины, а на правой щеке темнел красный рубец.
Играли вяло, точно по обязанности.
— Банк пятьдесят. — Кто? — тянул каким-то вымученным бледным голосом Панский. — Вам, Андрей Алексеевич, на двадцать пять? Получите карту. Бито. С вас двадцать пять. У нас, господа, крестьяне волнуются. Правда, волостной комитет благоразумен и надежен. Но нужно быть… На сколько? На десять? Григорий Петрович, вот ваша карта.
…Нам, говорю, нужно быть настороже.
— Беру десять… Настороже, это верно, Глеб Евсеевич. Конечно, нужно быть готовыми ко всему.
— А что?
— В двух волостях нашей губернии крестьянский сброд, подогретый большевиками, разграбил шесть имений, а усадьбы сжег. Да, это ваша карта, Капитан Федулович. На тридцать?.. бито, с вас тридцать.
— Ну и что же крестьянам, Григорий Петрович?