— Боже мой, боже мой, — стонал человек. — Погибла Россия.
— Товарищ Щеткин. Сделай одолжение, выбрось вон на улицу эту слякоть, — гневно закричал Кворцов. — А вам, уважаемый лидер доблестных меньшевиков, рекомендую сходить в аптеку выпить брому и закрепляющего для желудка. Трусы!
Снова названивал нервный звонок телефона.
— Что? Юнкера отступают. Заняты Москворецкий мост, Кремлевская площадь, Воскресенская… Что? Юнкера бьют из пулеметов с храма Христа? Нечего жалеть! Бейте по храму.
Но телефон не успокаивался и продолжал хрипло трещать.
— Да, слушаю. Что, что?.. Товарищ, не пристало члену ЦК нашей партии… Да что, культурные ценности — к чорту! На войне, как на войне. Стыдно заступаться… Юнкера сражаются, а вы… протестуете. Ваша политика хуже предательства. Вы играете на руку контрреволюции… Да, да, хуже. Что, прекратить артиллерийскую стрельбу? — Ни за что, пусть весь Кремль и вся наша буржуазная культура взлетят на воздух. Да. Мы должны победить. Не пугайте. Нас уже многие пугали… Я бросаю трубку. Да. Мне некогда с вами препираться. Что? Да нужно же руководить операциями, а вам позор.
— Вот, брат Щеткин, — нахмурившись, сказал Кворцов. И в нашей среде есть паникеры и смутьяны. Вот один предлагал нам прекратить артиллерийский обстрел. Как они не соображают!
— Все формулируют вместе с меньшевиками, — зло сказал другой член ревкома.
— Вот именно. В бою обсуждать, а не сражаться, это значит быть с противником. Как это не поймут иные старые товарищи!
— А говорят, сибирский казачий полк близится к Москве.