В ответ — молчание.
— Не дышит… Умерла, — прошептал Друй. — Умерла страдалица.
Мысли матроса бурно потекли по новому руслу. Там, где раньше возвышалась могучая зацементированная плотина человеколюбия и сострадания, сразу рухнули скрепы, обрушились преграды, и узники — волны ненависти и жажды мести, гневные и могучие, ринулись на простор.
— Буду жив… никогда не забуду. Никогда не прощу, — шептал он. — Никогда. Нет и не будет пощады вам, баричи, белая кость. Не дрогнет рука моя, клянусь, замученный товарищ. Если буду жив — отомщу, и не только отомщу, не успокоюсь я до тех пор, пока не перестанут существовать все эти… все…
* * *
Над городом шумными вихрями носились рокочущие звуки орудийной, пулеметной и ружейной стрельбы. К огромной радости революционных рабочих, перемирие, которое под влиянием обстоятельств заключил ревком с противной стороной, было прекращено, и закипел ожесточенный бой.
На улицах моросил дождь. Но вместо грома грохотала артиллерия. А стоны раненых, умирающих, победные крики бойцов уподоблялись шуму могучего ветра.
Над Москвой бушевала грозная буря Октябрьской революции.
В эти минуты ревком походил на растревоженный муравейник. Солдаты, рабочие, подростки обоего пола, все вооруженные с ног до головы, наполняли собой комнаты. Утомленные, серые люди мчались, упрямо пересекая живые человеческие потоки, громкими, хриплыми голосами говорили, спрашивали, приказывали. Улыбка, смех, казалось, навсегда стерлись с этих потемневших, морщинистых, настойчивых, полных решимости озабоченных лиц.
Щеткин не спал третьи сутки. За эти дни он успел везде побывать, то помогая рассыпать цепи стрелков у Кремля, то не однажды указывал пулеметчикам, как брать верную пристрелку и собственноручно расстрелял много пулеметных лент по зданию Алексеевского юнкерского училища. Он бесстрашно бросал фугасные бомбы в переполненные юнкерами и офицерами автомобили, снимал засады, шел в атаку, подбадривал бойцов, заражал их бесстрашием и героизмом.