— Никак невозможно. Да и не нужно, так как нам не с кем соединяться. А сдаться необходимо, по двум причинам. Первая — нужно спасти наши кадры. Мы требуем, чтобы по отношению к нам не применялись репрессии.
— Пойдет ли на это победившая чернь?
— О, разумеется. Они, как дикари, упоены победой — сегодняшним днем. Я уверен, что они согласятся даже поезд предоставить нам, чтобы мы могли уехать из Москвы. Они не стратеги, они недальновидны, и в этом наше счастье.
— Хорошенькое счастье! Отдать столицу со всеми ее богатствами в руки прислужников немцев и грабителям, передать им государственную власть. Ведь это ужасно!
— Не настолько ужасно, чтобы удариться в панику. То, что мы передаем большевикам политическую власть — полбеды. К тому же мы ее не передаем, а уступаем после кровопролитных боев. Кроме того, у нас не должно быть сомнений, что большевики и двух-трех дней не поцарствуют. А мы спасем людей — раз успеем организовать в тылу у них свой кулак, агентуру, успеем наконец вывезти наши ценности. Иного выхода нет!
— Все-таки тяжело.
— Тяжело, господин Тошняков, но что же поделаешь? В этой смуте все мы виноваты, и, в частности, вы, кадеты.
Полковник сел, а на его место у рояля встал священник в черной монашеской рясе. Он сказал:
— Мужайтесь, братия!
Господа! Святая церковь наша пребудет с вами во веки веков, аминь. Святой собор православной церкви шлет вам свое святое благословение и заверяет вас именем господа бога нашего, что окажет всемерную помощь вам в борьбе с нехристями, слугами дьявола — большевиками. Полмиллиона пастырей, все белое и черное духовенство делом и помышлением на вашей стороне. Все средства церковные и монастырские будут предоставлены вам на дело спасения православной отчизны. Все силы наши, весь авторитет церкви в народе мы кладем на вашу чашку весов. Большевикам не сдобровать. Во имя отца и сына и святого духа благословляю вас, чада церкви христовой, на трудный подвиг, на кровавую жатву. С именем божьим на устах вы победите.