Варя полушутливо подошла к опешившему Щеткину. Сказала ему спасибо, порывисто обняла его и поцеловала в губы. Щеткин закраснелся, а девушка выбежала из комнаты.
На своем веку Щеткину довелось любить многих женщин. Но это были женщины другого сорта, не оставлявшие в нем ничего, кроме пустоты и озлобленной желчи. Теперь же он любил по-новому, как нечто дорогое, заветное, и любя, облагораживался сам. Казалось ему временами, что от Вари исходили странные, теплые, сияющие лучи, и под воздействием их таинственных свойств испарялась, как дым на ветру, многолетняя сырость и ржавчина человекобоязни, ненависти, желчи, огрубелости.
Пока он не помышлял ни о чем, гнал от себя, как злого врага, желание ее тела, но оно являлось чем дальше, тем чаще во сне и наяву, когда он видел мельком то обнаженное, облачное плечо ее, то гладкую, точно отполированную кожу ног.
В этот вечер, придя домой, Щеткин умылся и по обыкновению сел обедать. Вари не было дома. Она работала в полуденной смене. Старушка быстро накрыла на стол, налила миску горячих щей, уселась сама напротив, облокотив седую голову свою на руки, и точно изучала подвижное лицо Петра.
Снизу, со двора; в раскрытое окно комнаты послышалось фырканье мотора.
— Батюшки, в кои века-то! Никак антонабиль, — всплеснула руками женщина. Подбежала к окну.
— Так и есть. Антонабиль. Кому же это? Идут в наш корпус.
Щеткин, не отрываясь от еды, рассеянно слушал ее слова, обдумывая завтрашний рабочий день.
В дверь постучались.
— Господи, владычица, — испуганно перекрестилась старушка. — Никак к нам. Кого бог несет?