— И… Жалко тебя, небось. Как родной ведь. Не езжай, Петрушка, родимец ты этакий, и — и-и.
— Ну, вот и не езжай, когда долг и… тоже скажешь, мать. Ну, не реви.
Но женщина плакала уже навзрыд, с причитаниями и оханьем.
— Ох! И-и-и-и… Милый мой. Да куда же ты уезжаешь, на кого нас бросаешь? И-и-и-и… Ах! Варюшка-то, поди, убиваться будет… Леший бесчувственный. Ах, ты ж… И-и-и-и…
— Ну-у… — только махнул рукой Щеткин и отошел к окну.
Но на душе у него стало слякотно и сыро, как в сумерки после дождя на снегу.
«И верно. Эх, жалко Варю, — думал он. — Ведь люблю я ее, да. А тут может никогда не увидимся».
Загрустив, Щеткин присел у окна, чувствуя томление и горечь в груди.
«Нет, не видать нам с ней счастья. Ну, да ничего — революция важней… И Варя бы то же сказала».
Уже стемнело на дворе, а Щеткин все сидел у раскрытого окна. Капли дождя, как слезы, стекали по карнизу и глухо стучали о железо подоконника.