* * *
Вечерняя поверка окончилась. Последние фамилии и в ответ последнее «есть» прозвучали. Послышалась команда:
«На молитву!» Солдаты нестройно пропели «Отче наш», «Царю небесный». После этого фельдфебель скомандовал «Вольно, — разойдись!»
Солдаты разбрелись по палаткам.
В третьем отделении в темноте шли оживленные разговоры. Одни толковали о только что съеденном ужине. В супе из разваренных сухих овощей плавали черви. Иные, искренне желали завхозу и его родственникам подавиться ими. Другие, напротив, громко прищелкивали языками и хвалили червей за их «скус».
Васяткин слушал эту словесную перепалку и в общий разговор вставил только одно замечание. Он сказал, казалось, вполголоса, но слова его услышали все.
— Наши офицеры суп и мясо с червями не едят. У них желудки благородные. За солдатский паек-то у них всего вдоволь, и даже вина разные есть. А солдат — серая скотинка — все перенесет.
И опять эти слова его, точно ударом кнута, обожгли у всех сознание.
Другие в палатке вполголоса обсуждали вопросы о войне, о мире, кому война на пользу, о фабрикантах и помещиках, о земле, о бастовавших за мир и хлеб питерских рабочих.
Отделение, взбудораженное до самых глубин, обмозговывало, разбирало все то новое, что было принесено извне Васяткиным. Настроение ненависти, злобы по адресу забастовщиков и смутьянов совершенно испарилось, и солдатская мысль, выведенная новым словом из состояния тупости и безразличия, подобно вешнему льду, давала трещины, дыбилась, и чем дальше, тем больше ломались зимние устои.