…Лед трогался.
* * *
Между тем отделенный Хорьков переживал глубокую внутреннюю борьбу. С одной стороны, для него было ясно, что в отделении начинается смута, что за выявление крамолы он, Хорьков, наверно, будет обласкан самим ротным, а может быть, и батальонным офицерами. Возможно, что получит в награду сразу две нашивки… А там и в отпуск.
Но, с другой стороны, было страшно Хорькову.
«Ведь это не запасная часть, — думал он, — а фронт, позиция. Солдаты озлоблены — смерти не боятся. Убьют из-за угла, а там и весь разговор — курды, мол, подбили. Никто и пальцем о палец не ударит, чтобы разыскать и наказать виновных, потому — фронт».
Хорьков прогуливался вдоль палатки своего отделения и все думал и думал без конца.
Уже совсем стемнело вокруг. Горы покрылись местами стальными, местами молочными туманами. Закат угас. На огромном темно-синем небосводе вспыхивали то там, то здесь большие ярко сияющие звезды.
Сапоги Хорькова со звоном давили подмороженную грязь. А мысли кружились в голове его, точно стайки осенних мух над падалью: «Как быть, на что пойти?»
Наконец Хорьков решился и быстрым шагом направился к большой угловой палатке, где помещались ротный каптенармус, фельдфебель и взводный Нефедов. У входа в палатку Хорьков остановился и закашлялся, точно в припадке удушья. Из нутра палатку пробурчал недовольный голос:
— Кого там чорт носит? Покоя нет!