— Я буду с Драгиным.
Удойкин и Абрам вышли из комнаты.
В помещении водворилась такая тишина, что Тегран слышала биение своего сердца. Драгин молчал, задумчиво глядя в окно, и это молчание казалось девушке тяжелее мучительных стонов, воплей и безудержного плача.
«Какая жуть… И он кажется спокойным, — думала она. — Какая закалка и воля нужны, чтобы научиться так держать себя. А где же Вася?.. Что с ним?.. Вот уже целую неделю нет вестей. Жалко будет, если пропадет такой хороший товарищ».
Эти мысли наполнили голову Тегран, но сердце опережало их и болезненно ныло. Образ стройного, сильного, ясноглазого солдата, как живой, рисовался в воображении. Полное любви, открытое лицо, в рамке светлых кудрей, громкий, звучный голос, произносивший: «Да, я люблю тебя, Тегран», точно минуту назад слышала и видела она… И больно становилось сердцу ее, и хотелось, чтобы был он возле, как в тот день, когда она так резко отмахнулась от его признания.
«Нет, нет. Не любовь это, — старался ее мозг внушить горячему сердцу. — Нет, не любовь, — это лучше и выше. Страх за товарища, жажда увидеть его невредимым, быть вместе с ним на боевой дороге… Любить… — какая глупость».
Драгин поднялся с места и подошел к ней.
— Тегран, — сказал он твердым голосом, — мы замордовались тут и упустили из виду Гончаренко.
— Но он же в командировке.
— Именно. Пока он не выполнит заданий, не объедет все молоканские села, он не возвратится. Уверенный в нашей силе, он не поверит слухам о нашем разгроме и может погибнуть.