Но всюду его энергичная деятельность наталкивалась на сильное сопротивление меньшевиков и дашнаков. В деревнях и селах шло национальное расслоение.

В последние дни ему сильно мешали в работе слухи о падении большевиков в городе.

«Если наша власть свергнута в городе, тогда вся работа идет насмарку», — думал он.

Наряду с этим беспокойством его мучили другие тревожные мысли.

«Что с товарищами, особенно с Тегран? Эти негодяи-маузеристы на все способны».

Тревожные думы, предположения, догадки до того сильно развинтили его нервы, что сегодня утром он сел на лошадь и помчался в город.

В пути настроение его переменилось к лучшему. Безмятежность и весенняя юность природы растворили, как кипяток сахар, его томительные предчувствия. Откинув на затылок темный картуз свой и распахнув ворот гимнастерки, он ехал то рысью, то шагом и улыбался.

Там, впереди, за десятками зеленых холмов, живет она, его Тегран. — Не любит, — шептал он, — но может полюбить. Ведь сердце ее замкнуто большим замком. И нужен ключ. Не любит. Но я люблю, люблю, — повторял он в такт быстрой лошадиной рыси. И этот собственный шопот наполнял все существо Гончаренко радостью и весельем.

— Ну-ка, гнедой, припустим.

И лошадь, точно понимая его настроение, с довольным видом кружила головой, бодро ржала и быстро мчалась вперед, выбивая железом подков из шоссейных камней бледные искры.