Безлесная, выжженная солнцем равнина, с юга замкнутая Кавказским хребтом, далеко разбросалась на север. Жара, оранжевые пески, синие тени и дикие, преисполненные ненависти к русским мусульмане.
Эшелоны дивизии, солдатское оружие, имущество, точно редкая приманчивая дичь, как магнитом, притягивает к железнодорожной магистрали огромные тысячные толпы вооруженных бесстрашных горцев.
Еще в Баку Гончаренко вместе о Марусей перекочевали в вагон дивизионного комитета к Нефедову и Васяткину. Мучительные переживания последних дней как-то сгладились, притупились, возврата не было, и образ Тегран, странный, загадочный, как грустное воспоминание о несбывшемся счастьи, лишь изредка непрошенным гостем посещал его голову.
Раненый Драгин остался в Баку. Так от него и не узнал ничего Василий.
Маруси он сторонился, не замечал ее. Помогая Васяткину, он с головой ушел в горячку пропагандистской работы среди солдат дивизии.
Нефедов политическими делами интересовался меньше. Он представлял собой выборного командира дивизии в обстановке не менее сложной, чем на фронтовой позиции, и все часы своего бодрствования занимался вопросами боевого порядка.
Воинственное настроение населения Азербайджана, Дагестана и Чечни заставляло всю дивизию и в особенности: Нефедова, как командующего, быть все время начеку.
Этим утром Нефедов находился в особенно дурном расположении духа. Он сердито разгуливал по коридору мягкого вагона, в котором помещался штаб, теребил свою черную, веером, бороду и ругался настолько громко и сердито, что своим поведением заинтересовал Гончаренко, мирно беседовавшего в купе с солдатами своего прежнего взвода.
Василий подошел к старому взводному и спросил:
— Что затужил, Нефедыч?