— Ха! И даже производство не радует?
— Оставьте неуместные шутки, господин подпоручик, — вспыхнул Сергеев.
— Извольте… Я это по-приятельски. Мне очень худо. Жмет руку. Ну, и желчь кипит.
Сергееву стало неловко.
— И поймите, Сергеев, — продолжал Соколов, кривя гримасой губы, — не боль физическая мучит. Ее переношу легко. Страдаю я морально. Вы помните… Ведь то, что было под Айраном, — хуже предательства. В штабе сидят мошенники, пьяницы и растери. Сколько положили народу и во имя чего? Наконец, когда победа досталась, правда, дорогой ценой, — извольте радоваться — приказ отступать. Ну, на что это похоже? Оказалось, что в штабе не прочитали приказа как следует… И получилось хуже прямой измены… Хуже, хуже… И потом, во имя буквы приказа, когда мы заняли Айран, — отступать.
Сергеев молчал.
— Ну, что же это, Сергеев? Разве можно быть спокойным душою за родину, когда такое творится вокруг. Вот чем я болею… Грязной тряпкой их всех из штабов вышвырнул бы…
— Неужели везде так, как у нас? — отозвался Сергеев.
— Да говорят… Подумать только: три корпуса, сто с лишним тысяч положили в Мазурских болотах. Это раз. Предательство и идиотизм наших штабов… Вместо пуль и снарядов на позицию шлют вагоны с иконами и всякой дрянью. Мы терпим поражение за поражением. И если не погибла Россия до сих пор, то только благодаря миллионам жертв, героизму офицеров и солдат. Разве так можно воевать?
— Но что смотрит царь! — не подумав, сказал Сергеев.