— Успокойтесь. Скажу.
Мысли Сергеева запрыгали, как кузнечики на поле.
«Она помнит обо мне. Может быть, она знает, что я произведен… Награжден Георгием третьей степени. Наверное, знает… Ах, как хорошо».
Сергееву хотелось петь, плясать, обнять кого-то, поделиться с кем-либо своей большой радостью. Повернув голову к Соколову, он увидел, что тот тоже не спит и с преображенным сияющим лицом смотрит в его сторону.
— Хорошо, господин подпоручик. Как отлично, что мы с нами живы.
Соколов улыбнулся и ответил:
— Преотлично. Теперь есть для чего жить. Обязательно поправлюсь. Свобода! Я готов триста лет жить еще.
* * *
— Да, свобода, — восторженно произнес Сергеев, думая лишь об одном, о ней, о карих глазах в овале черных бровей, о пунцовых капризных губах. — Да, я люблю ее, — сказал он довольно громко.
— Еще бы, — согласился с ним Соколов. — Разве можно не любить свободу.