— Не до жиру, а быть бы живу, — неизвестно почему протянул его сосед с кривой шеей и принялся грызть, немилосердно чавкая, подаренные ему какой-то старушкой конфеты.
Гончаренко оглянулся кругом. Из шумной, праздной толпы неподалеку от себя он заметил стоявшую особняком группу в четыре человека. Среди тех загорелых, бритых, восточного типа мужчин, одетых в смесь военного и штатского, стояла девушка лет девятнадцати. Лицо ее, с необыкновенно большими серыми глазами, плотно сжатым маленьким ртом, сохраняло суровое, почти мужское выражение.
«Где-то видел я это лицо», — подумал Гончаренко и вспомнил, — в Москве, в приходской церкви он видел картину страшного суда, нарисованную старинным художником. У ангела, мечом загонявшего грешников в ад, были именно такие глаза и точно такое же задумчиво-грозное выражение прекрасного лица.
Эти люди между собой вели приглушенный разговор.
«Как видно, говорят о нас, и всем-то мы стали вдруг интересны», — подумал Гончаренко и еще раз посмотрел в лицо девушки. Она поймала его взгляд и, не смутясь, выдержала. Затем, повернувшись к своим соседям, стала что-то нашептывать всем трем поочередно. Потом все они вместе быстро подошли к Гончаренко. Солдат опешил.
Один из подошедших, мужчина с прицеливающимися глазами и упрямой складкой в углах рта, вынул из кармана пачку папирос и предложил Гончаренко.
— Закуривайте, товарищ.
Гончаренко с благодарностью закурил и отвернулся, чувствуя, что сейчас снова начнутся надоевшие разговоры о войне. Так прошло несколько минут. Но странные люди не уходили, продолжая с интересом смотреть на него. Гончаренко почувствовал себя совсем неловко: «Чего они уставились на меня. Я ж не картина. Очень любопытный народ. Ну что же, расскажу я им про войну».
Но заговорила девушка, и звук ее низкого голоса сразу очаровал Гончаренко.
— Тяжелая рана у вас, товарищ? — спросила она, произнеся слова с небольшим восточным акцентом.