С огромной, нетерпеливой поспешностью Гончаренко, обжигаясь, выпил кружку жидкого чая и одним из первых сошел вниз во двор.
Огромный цементированный двор со всех сторон окружали госпитальные корпуса. В одном углу, ближе к воротам, стояла трибуна, наскоро сколоченная из неотесанных досок, задрапированная кусками красной материи. На трибуне возвышался стол, крытый лиловым сукном, а на столе расположились графин, стакан и ручной звонок.
Природа переживала месяц май. В теплом воздухе у крыш хороводились ласточки и голуби. Неизвестно где чирикали воробьи.
Гончаренко подошел к трибуне, устроился возле нее на каменном выступе стены и приготовился к долгому ожиданию. Но, к его удивлению, ждать пришлось мало.
Как-то сразу изо всех дверей и из ворот во двор потекли струйки людей, одетых частью в военные и защитные костюмы, частью в госпитальные халаты. Жужжанье речи понемногу стало наполнять воздух. С каждой минутой толпа все росла и ширилась.
Возле Гончаренко устроился могучего сложения высокий солдат артиллерист, с суровым морщинистым лицом в редкой рыжей щетине. Подбородок его далеко выдвигался вперед, а нос, как у монгола, был приплюснутый и широкий. Кокарда на фуражке его была задернута кусочком красного сукна. Устроившись поудобней, артиллерист одобрительно кивнул головой Гончаренко и как-то сразу расположил его к себе.
— Мы им покажем, — сказал он громко, качнув головой в сторону трибуны.
— Чего покажем-то? — вполголоса спросил Гончаренко.
— Да покажем, как нашего брата опутывать… Все за войну стоят, в тылу-то воевать нетрудно. Шли бы сами да воевали, а мы отвоевались уж… Будет.
Гончаренко даже вспыхнул весь от радости.