Гончаренко ваял у него одну сороковку, и они сошли вниз во двор.
— Где играешь-то? Ведь запрещено в госпитале играть.
— Эх, друг, — философски заметил Дума, — кому и запрещено, а умному человеку везде и все можно. А играть будем мы у одной сиделки, — здесь живет. Моя кума она… Ха-ха-ха!
Когда они подходили к дверям в подвальное помещение госпиталя, Гончаренко не вытерпел, спросил:
— А скажи, Дума, откуда у тебя такие богатства?
— Э, сразу много будешь знать — состаришься, — ответил Дума и, помолчав, глубокомысленно добавил: — Партейный я. Вот откуда. У меня мандат от агитационной комиссии — как уполномоченный. Да об этом как-нибудь поговорим.
Гончаренко недоумевал.
В самом конце подвала они вошли в маленькую клетушку и, пройдя через нее, очутились в большой светлой комнате, довольно прилично убранной в ковры, мягкую мебель, кровать с никелевыми украшениями. В комнате находилось восемь человек. Они сидели за большим круглым столом, на котором, брюзжа и фыркая паром, сиял красной медью самовар, и пили чай.
Среди мужчин, одетых в солдатские костюмы, сидели две женщины. Одну Гончаренко знал хорошо. Это была сиделка Маня, до последних дней выказывавшая ему исключительную заботливость и внимание. Завидев Гончаренко, она весело засмеялась и подбежала к нему.
— Вот и хорошо, Вася, что вы пришли, — давно бы надо.