-- Иван Алексеевич, просим.
Бунин, не отвечая, проходит по залу, садится у окна, неловко подвертывая под себя полы своего узкого пальто. Из окна на его лицо падает неверный зимний свет, оно кажется еще измученнее и серее. В зале плещется разноголосый шум, Пильский без устали трещит колокольчиком, Панкратов вытирает плешь широким розовым платком.
Бунин наклоняется к Нилусу.
-- Хорошо бы, -- говорит он задумчиво, -- хорошо бы сейчас уехать в ... Грузию.
* * *
-- Господа, вы понимаете, конечно, что заставило нас сюда собраться. Я в тысячу первый раз повторяю, что сапожники, ткачи и маляры умеют организовываться и защищать свои профессиональные интересы, а мы, литераторы, -- не умеем! Мы крестимся только тогда, когда грянет гром, но... -- тут Пильский поворачивает как таран свое простреленное плечо в сторону крайней левой -- "мастерской молодых", -- я не уверен... -- произносит он насмешливо, -- сумеем ли мы организоваться даже теперь под явным громом? Как председатель собрания я спрашиваю вас, г.г. молодые, угодно вам продолжать обструкцию или войти в секцию литературы организуемого свободного союза искусств?
Петр Пильский вежливо опирается на стол, и пенсне от плохо скрытой насмешки дрожит на его носу.
С крайней левой разом поднимаются три фигуры в солдатских френчах, одна с затейливо припомаженным застилающим брови Капулем.
-- Нет, -- кричат они разом, -- не угодно!
-- Петя, -- поощрительным шепотком пытают затем двое, и вперед выступает Капуль.