«Да–да–да‑да» — в такт пулемету дробила мысль. «Она не любит… она не любит… Да–да–да‑да». И вдруг он почувствовал нестерпимую усталость. И мозг и тело — все сразу потребовало покоя и неподвижности — сна. «Я устал, умереть бы», — сказал он себе.
«Нет, нет»! — вдруг встрепенулся весь он. «Надо действовать. Стыдно! Позорно!».
Арон встал во весь рост и пошел по цепи, изредка нагибаясь к бойцам. Наконец, горячка боя захватила его.
Арон стрелял, приказывал, помогал перетаскивать пулеметы; кругом сухо хлопали винтовки, рявкали и рыкали громами недалекие орудия. Дым и пыль, как серой вуалью, покрывали и обе цепи лежащих и стрелявших друг в друга людей, и даль, и голубое небо и солнце.
* * *
Подбежал командир и стал что–то говорить. Он кричал. Лицо его багровело от напряжения. Он казался исступленным. Косил глазами, дергал широким носом и шевелил большими рыжими усами. Бекеша с красной повязкой висела у него на затылке. А ворот грязной летней гимнастерки был расстегнут и обнажал рыжую волосатую грудь.
В промежутке залпы затихли, и Арон, наконец, услышал, что говорил ему командир.
— В атаку надо… Скорее! Разведка донесла. Они по балке уходят в лес. Надо не дать… — Опять загремел воздух от залпов и голос командира перестал быть слышным.
«Атака, так атака, — безвольно решил Арон. — Нужно. Гут».
Арон знаком показал командиру, что он на атаку согласен и выхватил «наган». В секунду затишья командир закричал, бежа вдоль цепи: «Товарищи, белая сволочь отступает. На штыки их. За мною, братцы! Ур–р–ра! За Советскую власть!»